Общество. 24 августа, 11:30
Роман Минаев. Фото: центр современного искусства "Заря"
PrimaMedia выходного дня

Исправительная резиденция Романа Минаева

Почему московский художник и теоретик искусства предлагает изменить уголовный кодекс

24 августа, PrimaMedia. Московский художник и теоретик искусства Роман Минаев, приехав во Владивосток в арт-резиденцию ЦСИ "Заря", взялся за некрасивую и непатриотичную для местного сообщества тему — "Восточный форпост, как место наказания".

Соотнеся ссыльную историю города с размышлениями о собственной поездке, художник развил утопичную идею: инициировать поправку в уголовный кодекс, согласно которой преступления, совершенные по артистическим мотивам, надо вывести из-под уголовных санкций, а невежественных преступников наказывать не тюрьмой, а изучением эстетики – в ссылке.

Оценить результат инициативы предлагается на отчетной выставке, которая будет презентована на крыше ЦСИ "Заря" 25 августа в 19.00 часов. Об искусстве и географии с Романом Минаевым поговорил Евгений Панкратьев.

— Что лучше – Петербург или Москва?

— Конечно, Москва.

— Увлечением искусством ты обязан родному городу?

— Да. Я вырос в Петербурге, в городе, где искусство образует фон жизни, даже если ты не придаешь этому значения. Многое из того, что дети других городов видят только в школьных учебниках и книгах, здесь повсюду — на улицах и в музеях. Правда, в центральной части. С детства меня занимал вопрос: Почему перестали строить такие красивые здания как раньше? Почему не рисуют таких картин? И если сравнивать шедевры с современными работами, можно ли их называть одним словом? В перестройку, когда Петербург стал одним из центров неформального искусства, я невольно сравнивал новые формы с классическими канонами. Новое искусство мне представлялось скорее забавным, чем действительно альтернативным. Я чувствовал, что классика помимо технического мастерства требовала особенных интеллектуальных усилий, глубокого понимания метафор истории и мифологии, а новое искусство до этого не дотягивало. Петербург прививает консервативные вкусы.

— Как ты воспринимаешь искусство сейчас?

— После того, как я закончил обучение в академиях Германии и КНР, стал профессиональным художником, куратором, преподавателем, — вопрос о том, что делает искусство искусством остается для меня по-прежнему открытым.

Скажем, можно ли считать Павленского художником? С какого момента он стал художником? Когда начал рисовать? Когда зашил рот в знак протеста против уголовного преследования Pussy Riot? Или когда этот акт растиражировали СМИ? Также трудно определить, что нормально в поступках людей, а что нет. И в том и другом случае решающее слово остается за экспертным сообществом.

Вменяемость преступника устанавливает медицинская экспертиза. А состоятельность искусства – заключения искусствоведов.

Взять, группу "Война", — несколько лет назад художников арестовывали, а потом по решению экспертного совета наградили государственной премией.

Статус "художник" подвижен. Современный художник уже не декорирует метро по заказу мэрии, а создает прецеденты влияния – некий медиальный продукт, ориентированный на массового зрителя.

А там, где включаются СМИ, присутствует элемент манипуляции. Социальный аспект искусства – одна из основных проблем, над которой я работаю в своих проектах.

— Когда ты впервые ощутил себя художником?

— Сложный вопрос. Вкус к творчеству я почувствовал еще в школе. Советская школа выполняла особую превентивную функцию: по большому счету неважно было, как ты учишься, лишь бы соответствовал нормам. Ты можешь даже быть не согласным с системой, но не должен этого показывать.

Свое тихое несогласие я выражал тем, что на уроках рисовал одноклассников и учителей. Однажды классный руководитель-историк увидел карикатуру на себя — в образе древнего человека, танцующего у костра. Вырвал страницу с рисунком и заставил ее съесть. Было в этом что-то забавно героическое.

— Как сильно на тебя повлияла перестройка?

— Кардинально. Как и большинство людей, я оказался в рассеянном состоянии. Не понятно было, что делать, на кого учиться. В стране царила смута. То, чему нас учили, рушилось на глазах, а новых идей не было. В то же время возникла альтернативная реальность, когда стало возможным без инвестиций, в том числе в образование, получать доход. Все вокруг покупали и продавали, и я окунулся в этот мир, пока в какой-то момент не осознал, что перспектива открывать свой бизнес меня мало интересует.

Моими проводниками в мир современного искусства были иностранцы. Тогда знакомства случались прямо на улице. С обоюдным интересом. С друзьями-американцами я попадал туда, куда обычному горожанину попасть было сложно: на мало афишируемые рок-концерты и авангардные выставки.

Фрагмент проекта Романа Минаева "В этом доме живет и работает"

Фрагмент проекта Романа Минаева "В этом доме живет и работает". Фото: Роман Минаев

— Как перестройка повлияла на российское искусство?

— Тревога, которая сегодня стала обычным социальным явлением, в то время было новым ощущением. Возможно, новое российское искусство родилось из этой тревоги. Художественным откликом на смуту стало появление всевозможных забавных проектов вроде газеты "Неправда".

Примечательно, что неформальное искусство в перестройку было санкционировано властями в рамках большой культуры. После проката фильмов "Асса" и "Рок" авангардные выставки в официальных культурных пространствах стали обычным делом. Цензура кончилась. Это было время появления российского соцарта. Во многом обязанного западной культуре.

— Почему и как ты уехал за границу?

— Мне было 19 и мне хотелось познакомиться с западной культурой из первых рук. К тому же, в России тогда делать было нечего, — ни продуктов в магазинах, ни перспектив. Я приехал в Германию и попросил политического убежища. Друзья-поляки научили назваться агентом КГБ. Проверить это было невозможно, и мне как беженцу определили пособие, на которое я мог снимать небольшой номер в гостинице, покупать еду, и готовиться к поступлению в академию.

— За что зацепиться иностранцу в чужой культуре?

— Это было сложно. Несмотря на то, что в школе я учил немецкий. Оказавшись в культурной изоляции, я целыми днями изучал книги по искусству в библиотеке, а потом решил самостоятельно выучиться живописи. Купил краски и выходил писать с натуры на улицу. Однажды я познакомился с пожилым художником, который впоследствии стал моим учителем и помог подготовиться к поступлению в академию города Киль.

— В чем особенность немецкого образования?

— В Германии в художественных вузах не принято опираться на классику. Гипсы там никто не рисует. На графическом отделении, куда я поступил, ты с первого дня считаешься самостоятельным художником и должен сам вырабатывать рамки для своего творчества.

А поскольку это невероятно сложно, я решил для начала освоить техническую сторону процесса. Увлекся техникой печати, офортами, экспериментируя с вещами, которые видел у других художников, но не понимал. Начал с монохромной гравюры, потом освоил цветную, потом накопилось так много материала, что его нужно было как-то архивировать, и я увлекся таким концептуальным жанром, как книга художника.

— Испытывал влияние немецких авангардистов – "новых диких", например?

— Нет. Хотя современная немецкая живопись была на подъеме, я старался отгородиться от ее влияния. Концептуальное искусство, как мне казалось, мешало изучению технических навыков, соблазняя к жонглированию концептами.

Сокурсники рассуждали, что уже нет смысла работать в традиционных формах, "все уже создано". А для меня был важен сам процесс делания. С подачи своего профессора – наследника абстрактного экспрессионизма, я понял, что мне нужно освоить технику каллиграфии. И я поехал учиться в Китай по партнерской межвузовской программе.

Из проекта Newnew. Галерея "Электрозавод" (г. Москва)

Из проекта Newnew. Галерея "Электрозавод" (г. Москва). Фото: Роман Минаев

— Какова разница между школами Запада и Востока?

— Как известно, абстрактный экспрессионизм во многом обязан азиатской эстетике, вспомнить медитативную actionpainting Джексона Поллока или похожие на иероглифы формы Франца Кляйна. Однако Китай привлекал меня не столько своей эстетикой (хотя и этим тоже, моей художественной практике изначально близок лаконизм), сколько каноном традиции.

В тот момент мне было важно научиться делать что-то, что может быть проверено на правильность. Тысячелетние традиции каллиграфии в китайской академии тщательно сохраняются. Обучение построено на ежедневном копировании образцов. Здесь я приобрел ценный опыт, — и понимание того, что мастером мне не стать. Чтобы выработать безошибочную координацию движений, нужно потратить 20-30 лет. Справедливости ради надо заметить, что на соседних факультетах преподают и мультимедиа-арт, и перфоманс и все прочие разновидности современного искусства.

Нельзя сказать, что в Германии нет устоявшихся традиций, однако в целом художественный процесс, начиная с системы образования, ориентирован на то, чтобы искусство развивалось, не создавая консервативных ценностей.

Проблема, которая при этом возникает, заключается в том, что с одной стороны искусство остается в рамках парадигмы, заданной традицией, а с другой – вовлечено в процесс развития гуманитарных знаний. Практика и теория для многих художников настолько разные вещи, что их совмещение в одной дисциплине выглядит как сочетание шахмат с боксом. Всегда есть вероятность смещения, присутствия одного в другом, в конечном счете — имитации.

— В чем твоя фишка?

— Постоянное переосмысление себя в искусстве как художника и не-художника. Вообще "искусство" — это слово, которое создает огромное поле для путаницы и злоупотреблений.

В начале у тебя есть какой-то подход к теме, которая для тебя важна, потом во время работы все начинает выстраиваться в некую систематику и в итоге получается высказывание, которое должно получить оценку у аудитории, определить насколько заданная проблематика актуальна жизненным обстоятельствам. Мне важно, чтобы мое художественное высказывание соответствовало ощущению места и времени у публики, пусть она и немногочисленная.

— Что, на твой взгляд, происходит с современным искусством в России?

— Огосударствление. Это ярко видно по смене власти в государственных структурах. ГЦСИ объединили с РОСИЗО, что привело к цензуре, стагнации научной деятельности и обеднению выставочной программы. Похожая ситуация произошла с Московской биеннале.

Параллельно искусство используется как смягчающий механизм, который прокладывает дорогу бизнесу. Примеры — от Москвы до Перми и Владивостока. В 2011 году я был одним из организаторов фестиваля протестного искусства "Медиа-удар", однако уже тогда это была скорее ретроспектива, чем ориентир на будущее. Впрочем, направление живо и несколько художников до сих пор активны.

Сегодня у нас разведены сферы образования и культуры, что негативно отражается на развитии художественных вузов, в сторону усиления консервативных тенденций. Фактически студенты наших академий искусств получают знаний об искусстве меньше, чем студенты гуманитарных вузов.

К примеру, в РГГУ я читал курс "Новые медиа в современном искусстве". В стенах академий таких слов даже не произносят, а учат рисовать по канонам 19 века. В то же время в Америке, Европе и Азии программы обучения художников сочетают качество традиционной подготовки с актуальностью.

Что еще? На общегосударственном уровне с 2019 года планируется внедрить программу культурной политики, которая, как предполагается, станет этической основой государства.

В документ, над которым правительство работало в течение пяти лет, уже не вписывается такое понятие как свобода самовыражения, включающее субверсивные и эпатажные практики, которые способствовали развитию культуры и искусства на протяжении двадцати лет. Кроме того, этот этический свод не предполагает инициатив по развитию культурной коммуникации с другими государствами. Например, мы заимствуем у Америки ток-шоу, игнорируя огромный пласт культуры и искусства.

— В чем суть поездки во Владивосток?

— Во Владивостоке меня заинтересовала возможность локального контекста (я имею в виду пересыльный лагерь, где погиб Мандельштам, и все, что связано с этой историей), который можно было вписать в традиции институциональной критики. Отчасти моя поездка выглядела как добровольная ссылка. Поэтому проект в арт-резиденции "Заря" был задуман как "исправительная резиденция".

Я пытаюсь пересмотреть социальный статус искусства и одновременно – социальные нормы поведения. В современную эпоху искусство создает некую зону безопасности: к примеру, если ты вышел на улицу голым, то это будет расценено как хулиганство, а если скажешь, что это перформанс, возможно получишь грант. Под влиянием искусства возникают новые отношения в системе уголовного права и системе наказаний. Как показывает опыт западных стран, последняя работает эффективнее, когда ориентирована не на наказание преступника, а на его ресоциализацию.

Если углубляться в предмет, то можно обнаружить, что законы не регламентируют некоторые зоны возможного поведения, в которых этические категории могут смешиваться с эстетическими. Отсюда вытекает другой аспект проблемы – сомнительная обоснованность заключений экспертов. Институт экспертов делает человека больным или здоровым. Также как аналогичный институт определяет эстетическую ценность его произведения.

Наконец, интересен момент соотношения искусства и отклонений в поведении. Выход за пределы нормы – это интегральная необходимость искусства, позитивное явление, в то время как нарушение социальных норм имеет, как правило, негативную оценку. Часто человек нарушает правила, не отдавая отчета в своих действиях и их причинах. Вполне вероятно, что некоторые проступки провоцирует искусство. Мы с детства находимся в потоке культуры, ее импульсов.

Кино навязывает разные поведенческие модели. Когда-то я воображал себя Штирлицем, задумчиво затягивающимся сигаретой, а потом я был не прочь оказаться на месте Оушена. Вдуматься, мы платим деньги за то, чтобы сопереживать харизматичным грабителям банка и прочим лицедеям. На кого-то искусство может оказать настолько сильное воздействие, что он неосознанно может совершить хулиганский поступок. Скажем, испортить картину Репина.

— Какой план?

— Мой манифест прост: я убежден, что в уголовный кодекс следует внести дополнительную опцию, позволяющую человеку на законных основаниях ссылаться на искусство, как на причину своего ненормального поведения.

То, что сегодня считается ненормальным, как в обществе, так и в искусстве, должно постоянно пересматриваться, для того, чтобы закон не превращался в репрессивную машину, а искусство не теряло связей с реальностью.

Беседовал Евгений Панкратьев

© 2005—2018 Медиахолдинг PrimaMedia