PrimaMedia, 27 февраля. Устрицы для страсти, трепанг для мужской силы, женьшень для огня в крови — в массовом сознании эти продукты прочно закрепились в статусе природных афродизиаков. Маркетологи и продавцы БАДов делают на этом миллионы, обещая мгновенный эффект. Но что, если всё это — не более чем красивая легенда?
Разобраться в том, где заканчиваются мифы и начинается реальная наука, мы попросили заместителя директора по научной работе Тихоокеанского института биоорганической химии им. Г.Б. Елякова ДВО РАН, доктора биологических наук, доцента Михаила Кусайкина. В эксклюзивном интервью PrimaMedia учёный объясняет, почему устрицы не панацея, какие "природные стимуляторы" действительно могут работать (и при каких условиях), а также рассказывает о тёмной стороне индустрии биодобавок и о том, как дальневосточные биоресурсы могут изменить фармакологию.
Михаил Кусайкин и журналист ИА PrimaMedia. Фото: Яна Гайдук, ИА PrimaMedia
Афродизиаки — один большой миф?
— Михаил Игоревич, для многих людей слово "афродизиак" звучит почти как магия. Кто-то верит, что это "волшебная таблетка" для мгновенного желания, кто-то — что это миф. А как на самом деле? Если отбросить легенды и маркетинг, какое научное определение вы бы дали афродизиаку?
— На самом деле определение, которое дает Google (12+), соответствует действительности. Афродизиак — это то, что способствует половому влечению. Но об эффективности подобных средств судить сложно: клинических исследований практически не проводилось.
Веществ, которые вызывали бы желание и прошли подтверждённые клинические или хотя бы доклинические испытания на животных, на данный момент нет. А разные народные средства — устрицы, женьшень и прочее — изучаются скорее в рамках народной медицины.
— Кажется, что в массовом сознании устрицы считаются афродизиаком номер один. Выходит, что это миф?
— Возможный механизм действия устриц связывают с высоким содержанием в них цинка. Цинк — это важный кофактор, необходимый для активации многих ферментов, в том числе участвующих в регуляции половой функции. Поэтому если у человека есть реальный дефицит цинка, то его восполнение — будь то устрицами или препаратом — действительно может снять проблему.
Но ключевое слово здесь "если". Если дефицита нет, никакие устрицы желания не простимулируют. Всё упирается в простой вопрос: есть ли конкретная биохимическая причина? Если есть — возможно, поможет. Если нет — действовать просто не на что.
Ведь работают не сами устрицы или растения, а конкретные вещества в их составе. К примеру, про центеллу азиатскую (растительный компонент, широко используемый в косметике — ред.) говорят, что она омолаживает и убирает рубцы. Но эффект зависит от конкретных действующих веществ, а их концентрация может сильно колебаться в зависимости от места сбора, сезона и обработки сырья. Можно получить два порошка из одного растения, но только один из них будет работать.
Люди надеются, что употребление продуктов само по себе что-то даст. Но всё сложнее.
Чтобы получить нужную концентрацию действующего вещества естественным путем, пришлось бы съесть такое количество устриц, что скорее получишь отравление или расстройство желудка, чем желаемый эффект.
Вещество нужно извлекать и очищать. Это касается не только устриц, но и женьшеня, трепанга, йохимбе — всех так называемых "природных афродизиаков".
Устрицы. Фото: Евгений Кулешов, ИА PrimaMedia
— Получается, что любые БАДы с "природными афродизиаками", которые продаются на маркетплейсах или в секс-шопах (18+) — это просто дорогая лотерея? Мы платим за экстракт, но никогда не знаем, что внутри капсулы?
— Да. То, что продаётся на маркетплейсах — это чаще всего просто высушенный и перемолотый продукт.
Это дикая смесь. Представьте, что вы собрали сырьё, прокипятили всё вместе, но состав каждого сбора разный. Он зависит от места, сезона, условий хранения. В одном случае в ромашке с вашей дачи могут быть полезные вещества, а в собранной у дороги — ещё и вредные. Вы же экстрагируете всё вместе и ждёте эффекта.
Реальных клинических данных, подтверждающих эффективность таких средств, нет. Там нет выделенного действующего вещества с установленной структурой и понятным механизмом. Как плацебо — возможно, сработает. Но полагаться на это всерьез нельзя.
Чтобы средство действительно работало, нужно решить две задачи. Первая — выделить чистое действующее вещество. Мало найти растение или животное, которое его содержит. В одном организме часто есть и активные вещества, и их прямые антагонисты, поэтому просто перемолоть недостаточно.
Вторая задача — убедиться, что введённое вещество вообще достигнет нужного места в организме. И это часто серьёзное препятствие — иначе мы бы легко травились, потому что всё проникало бы внутрь. Дальше нужно разработать способ введения вещества: перорально, внутривенно, внутримышечно.
Всё это не так просто, как преподносят распространители различных "чудо-препаратов".
Поэтому лично я не рекомендую никакие афродизиаки. Если есть проблемы, в первую очередь необходимо обратиться к врачу, чтобы выяснить их причину. Если дело в недостатке цинка — можно восполнить его препаратами или, если хочется, теми же устрицами. Но без знания причины непонятно, что лечить и чем.
Население растет, ресурсы заканчиваются — спасет ли генетика человечество от голода? Директор ФНЦ Биоразнообразия ДВО РАН — о том, как ученые конкурируют с эволюцией и многом другом
Дальневосточной Виагре — не бывать. Но есть нюансы
— Михаил Игоревич, существует народное поверье, что морепродукты — это мощные афродизиаки. Учитывая, что мы живём у моря, богатого биоресурсами, напрашивается почти фантастический вопрос: а возможна ли в принципе "дальневосточная Виагра"?
— Нужно понимать, что Виагра — не афродизиак. Это препарат, предназначенный для лечения импотенции у мужчин, и он действительно эффективен. Но к желанию отношения не имеет.
"Дальневосточную Виагру" в прямом смысле мы вряд ли увидим. Если только не начать целенаправленно искать соединения с таким эффектом среди микроорганизмов — например, морских бактерий. Тогда это гипотетически возможно. Но исследования чётко показывают, что устрицы, трепанги и гребешки не дают такого эффекта как Виагра.
Виагра улучшает кровоток в органах малого таза. И подобные вещества вполне могут встречаться в природе, даже в больших количествах.
Возможно, где-то на Дальнем Востоке такие соединения есть. И вполне вероятно, эти вещества даже попадали нам в руки — просто мы не знали об эффекте, потому что никогда целенаправленно их не искали.
Чтобы начать поиск, нужна экспериментальная модель, которой на данный момент у нас нет. Её сначала нужно создать, доказать, что она работает, и только потом тестировать вещества.
Но, честно говоря, я не думаю, что аналоги Виагры нужно искать в природе как готовый продукт. У природы мы можем подсмотреть новую химическую структуру — то, до чего синтетики пока не додумались. А при необходимости её уже можно воспроизвести в лаборатории.
Та самая Дальневосточная Виагра? Нет.. Фото: Яна Гайдук, ИА PrimaMedia
— А в целом, может ли наша морская флора и фауна стать основой для создания реального, научно обоснованного средства для репродуктивного здоровья?
— Здесь море — действительно кладезь. Репродуктивная функция напрямую зависит от общего состояния организма, поэтому для её поддержки можно использовать и водоросли, и моллюсков, и иглокожих. Из водорослей, например, получают вещества, которые выводят токсины, стимулируют иммунитет, работают как противовирусные и антибактериальные агенты. Есть антибиотики на основе морских грибов.
В нашем институте есть коллекция морских микроорганизмов — больше пяти тысяч штаммов бактерий и около двух тысяч штаммов грибов. Все они — потенциальный источник биологически активных соединений: противоопухолевых, противовирусных, бактериостатических.
В Приморье запускают производство элитного спортпита из трепанга На открытие нового направления компания "Марифарма" взяла льготный кредит
Макроорганизмы, например — морские звёзды, моллюски, иглокожие, тоже могут обладать соединениями для оздоровления и профилактики.
И это не теория. У нас уже есть практические примеры. В нашем институте из морских ежей созданы два зарегистрированных лекарственных препарата: один для лечения инфаркта, другой — для офтальмологии. Из печени краба получен ферментный препарат для лечения гнойных ран. А из кукумарии японской на стадии доклинических исследований находится сильный иммуностимулятор, который также преодолевает лекарственную устойчивость опухолевых клеток.
Конечно, прямого отношения к афродизиакам это не имеет. Но показывает, что море — реальная база для фармакологии, в том числе для создания средств, влияющих на репродуктивное здоровье. Просто искать нужно не там, где привыкли
"Побрызгался — и вы уже в браке"
— Ещё одна тема, которая обросла мифами — феромоны. Что наука про них говорит? Это просто маркетинг, или есть исследования, подтверждающие их влияние на влечение?
— Феромоны — это летучие биологически активные вещества, которые организмы выделяют для химической коммуникации внутри одного вида. У насекомых, например, они действительно играют роль в размножении. Человеку для этого феромоны не нужны.
А то, что продают под видом феромонов — это просто смешно.
Вы представьте, как это должно работать: человек вам несимпатичен, но он чем-то побрызгался — и вы уже в браке. А потом действие "феромона" заканчивается, и вы с ужасом думаете: "Господи, что я наделал? Мама дорогая, а как теперь всё вернуть назад?". Получается, против воли.
— Страшно представить, что было бы, если бы это работало. Но, может, здесь срабатывает эффект плацебо — женщина побрызгалась и стала чувствовать себя красивее, увереннее?
— Я не знаю непривлекательных женщин. Но, скорее всего, это работает именно так.
Михаил Кусайкин. Фото: Яна Гайдук, ИА PrimaMedia
— Встречаются ли в практике опасные афродизиаки? Например, я слышала про "шпанскую мушку" или кору йохимбе. Правда ли, что некоторые вещества действительно работают, но их цена — серьёзный вред здоровью?
— Йохимбин, действующее вещество коры йохимбе, не одобрено FDA (управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США — ред.), но и не запрещено, может встречаться в составе БАДов. Однако доказанной эффективности нет, широких клинических испытаний никто не проводил, так что чёткого ответа здесь пока нет.
А вот в "шпанской мушке" действительно много токсинов, и лучше нигде её не использовать. Но тут нужно понимать, что в том же трепанге токсичных соединений может быть больше, чем полезных. И если потреблять его в большом количестве, можно получить отравление.
В целом, даже если вещество оказывает выраженный эффект, ключевой вопрос — в каком соотношении находятся действующая и токсичная дозы. Скажем, в онкологии мы сознательно идём на серьёзные побочные эффекты, потому что на кону жизнь.
В случае с афродизиаками такой дилеммы нет. Вряд ли кто-то скажет: "Я готов к гепатиту или выпадению волос, лишь бы привлечь партнёра".
"Денег на доработку никто не дал"
— Михаил Игоревич, если от мифов перейти к практике и конкретным кейсам — ведёт ли ТИБОХ какие-либо исследования, связанные с веществами, влияющими на сексуальную функцию или репродуктивное здоровье?
— Нет. Причины кроются в финансировании и отсутствии биологической модели.
Сейчас научная работа устроена так: мы выделяем вещество, устанавливаем структуру, а дальше нужно понять и доказать, что оно делает. Без этого не опубликовать статью, а публикации — это наш основной продукт. Чем глубже ты изучил механизм: на какой рецептор оно действует, какой внутриклеточный путь запускает — тем лучше.
А без биологической модели мы не можем тестировать вещества. Если бы кто-то разработал ее, тогда можно было бы взять все наши вещества и протестировать их.
Кроме того, к нам часто приходят предприниматели с идеей: "Давайте сделаем что-нибудь из трепанга — для афродизиака, омоложения, иммунитета, от всего!". Мы отвечаем, что так не бывает. Да, из трепанга можно выделить разные вещества: одни могут стимулировать иммунитет, другие обладать противоопухолевой активностью. Но выделение — это дорого. На этом этапе большинство предпринимателей уходят.
Создать производство — это не просто перемолоть сушёного трепанга и затолкать в капсулу. Его в таком виде можно и свежим съесть — будет вкуснее и приятнее, чем глотать капсулу. Нужно выделять конкретные действующие вещества, но предпринимателей, готовых вкладываться в такие производства, почти нет.
— Ранее вы упоминали попытку создать интимный лубрикант на основе веществ из дальневосточных водорослей. Расскажите подробнее об этом проекте. В чём была его идея? Почему он остановился?
— К нам обратилась очень настойчивая предпринимательница. Долго, как говорится, "окучивала" нас. Сначала хотела делать женские прокладки, пропитанные каким-то активным веществом. Я ей сразу сказал: "Слушайте, прокладки — это не наш профиль. Все проблемы у женщин внутри, а снаружи мы хоть чем пропитаем — какой там будет эффект?" Мы даже сходили к гинекологу, который отговорил нас от этой идеи. И предпринимательница на какое-то время отстала.
А потом она вернулась с новой идеей: раз сейчас нужно повышать рождаемость, давайте сделаем интимный лубрикант.
Мы изучили вопрос и поняли, что в гель можно добавить активные компоненты из природных источников — водорослей, морских ежей. У этих соединений есть противовоспалительные и антибактериальные свойства.
Предпринимательница нашла завод, выпустила опытные партии. Мы, со своей стороны, дали ей вещество с бактериостатической и противовирусной активностью.
И тут выяснилось, что у вещества обнаружили ещё и контрацептивный эффект. Оно подавляло акросомальную реакцию — это момент, когда сперматозоид касается яйцеклетки, оболочка растворяется, и ДНК проникает внутрь. А наше вещество эту реакцию блокировало. Сперматозоид долбится, бьётся — а проникнуть не может.
Мы, разумеется, такого эффекта не планировали. Он был чистой случайностью.
И вот тут проект встал. Потому что задумка была ровно противоположная — помогать зачатию, а не блокировать его. Дальше дело не пошло, денег на доработку никто не дал. Такие проекты у нас не финансируются, хотя идея, на мой взгляд, была очень хорошая. Водорослей у нас — огромное количество, ресурс возобновляемый, технология понятная. Можно было развивать, но не сложилось.
Михаил Кусайкин. Фото: Яна Гайдук, ИА PrimaMedia
— Вы говорили о том, что институту в одиночку такие проекты сложно тянуть. А как тогда для вас выглядит идеальный сценарий взаимодействия науки, бизнеса и государства в этой сфере? Что должно измениться в первую очередь?
— В идеале процесс начинается с заинтересованного предпринимателя, потому что институт — неповоротливое учреждение, мы скорее реагируем, чем инициируем.
Нас нужно тормошить, постоянно дёргать, спрашивать — тогда мы начинаем шевелиться. Если предприниматель активный, то он пробивает нашу стену и взаимодействие получается.
А дальше идут производственные процессы — это уже не наука. Даже выпуск опытной партии требует решений, которые нам зачастую не под силу. Мы можем наработать вещество. Но готовое изделие — совсем другая история. Для его изготовления нужна цепочка участников. Одна научная организация это не тянет.
— Да, но вы в основном говорите про бизнес, но государство ведь тоже должно быть заинтересовано.
— Да, государство в этой схеме присутствует.
Те ИП, которые к нам приходят, часто получают гранты в приморском центре "Мой бизнес" — например, на выпуск опытной партии для регистрации. Это существенная помощь, потому что опытная партия требует денег: ингредиенты, зарплата, а потом ещё и сама регистрация — тоже дорогостоящая процедура.
Хотелось бы, чтобы таких грантов было больше, потому что не каждый продукт, даже зарегистрированный, выстреливает. Может, предприниматель ошибся с оценкой рынка, может, просто не угадал. Это нормально, так устроен любой рынок. А чем больше попыток — тем выше шанс, что что-то реально взлетит.
Новый вид бактерий обнаружили ученые у берегов Японского моря Их назвали в честь выдающегося российского микробиолога Елизаветы Бонч-Осмоловской
"Российская наука обходится в два раза дороже американской. А денег нам выделяют втрое меньше"
— На фоне новости о провале 10-летнего государственного проекта по созданию российской "Виагры", на который потратили больше миллиарда рублей, ваш опыт выглядит показательно. Как думаете, в чем причина такого провала?
— Думаю, что те, кто выделял деньги, не сумели адекватно оценить, способен ли исполнитель довести разработку до конца. Либо научного задела, который должен присутствовать обязательно, просто не было.
Если это так, то выходит, что деньги дали просто под обещание провести исследования. В таком случае миллиард — это абсолютно космическая сумма. Для сравнения: средний грант Российского научного фонда — 7 миллионов рублей.
У государства выстроена система грантовой поддержки науки. Через неё такие крупные средства и имеет смысл распределять.
К тому же, когда речь идёт о поисковых исследованиях, разумнее дать меньшие суммы многим коллективам. Скажем, десяти группам — тогда сумма была бы совсем другая, а вероятность получить результат — в разы выше. Кто-нибудь нашёл бы что-то стоящее.
7 миллионов — это финансирование группы из примерно десяти учёных. 70 миллионов — это уже сотня учёных, а тут миллиард. Можно только представить, сколько исследовательских групп могло бы работать параллельно, если бы средства распределили иначе.
Другое дело — когда результат уже получен, когда есть научный задел и встаёт задача создать промышленный образец. Вот тут действительно нужен один исполнитель. Потому что это уже не поиск, а технология. Лабораторную методику нужно привязать к промышленному оборудованию, подготовить техническую документацию, провести все необходимые испытания и регистрационные процедуры. Это техническая работа, и грамотный специалист с ней справится.
Но на этапе поиска концентрация всех ресурсов в одних руках — это путь к провалу. Что, собственно, и произошло.
— В ходе нашей беседы у меня сложилось впечатление, что в этой области у государства вроде бы есть заинтересованность, но при этом сама тема малоизучена. И ситуация с тем самым миллиардом это, кажется, только подтверждает. Это действительно так?
— Да, можно сказать, что это малоизученная область.
Можно только предполагать, почему этим направлением мало кто занимается. Возможно, афродизиаки в научной среде не считаются серьёзным направлением. А выбор темы для исследований почти всегда упирается в финансирование. Чтобы получить деньги, нужна социально значимая повестка. Онкология, кардиология — вот что гарантированно получит поддержку. А изучение веществ, влияющих на либидо, в этот список не попадает.
Часто мы слышим, как какой-то институт разработал перспективное противоопухолевое средство. Но за этим обычно стоит лишь первый этап: выделили вещество, проверили на клетках в пробирке, увидели эффект. А дальше — годы работы: наработать вещество в промышленных количествах, придумать систему доставки в организм, снизить токсичность. Ведь большинство противоопухолевых соединений убивают не только опухоль, но и здоровые клетки.
На такие исследования деньги выделяются охотнее. Если бы под изучение веществ для репродуктивного здоровья давали сопоставимое финансирование — поверьте, много бы нашлось желающих. Но его нет.
Влияет и то, что в России не распространена практика сбора пожертвований на исследования. Частных фондов, которые финансировали бы такие инициативы, у нас практически нет. Есть один государственный фонд, но его ресурсов на всех не хватает.
Того, что выделяется сейчас, едва хватает на содержание зданий, коммуналку и зарплаты. На реактивы денег уже не остаётся. Оборудование закупают — это да, бывает. Но его обслуживание и расходники ложатся тяжёлым грузом. Например, покупка антител может стоить сотни тысяч рублей. А их нужны десятки, а то и сотни. Для обычной лаборатории это неподъёмные суммы.
Поэтому учёные вынуждены лавировать между областями исследований. Даже если есть блестящая гипотеза, ты сначала смотришь: а доступны ли мне приборы и реактивы? Нет — чаще всего отступаешь, переключаешься на задачи попроще или вовсе отказываешься от идеи. Там, где финансирование достаточное, таких преград нет: ты можешь просто проверить гипотезу — подтвердить или опровергнуть. А у нас — нет.
И еще один момент — разрыв между фундаментальной наукой и производством. Вот классическая ситуация. Мы добыли килограмм водоросли или губки, выделили вещество, определили структуру, проверили активность, опубликовали статью. Всё. Фундаментальная наука закончилась.
Дальше начинается прикладная часть — и здесь у нас постоянные проблемы. Каким бы перспективным ни было вещество, если нет доступного возобновляемого сырья, если нельзя наладить промышленное производство — всё остаётся просто научной публикацией. С технологиями и производством мы справляемся плохо. Очень плохо.
Поэтому темы вроде афродизиаков и остаются на обочине. Хотя задач в науке хватило бы на всех. Просто одни задачи считаются "серьёзными", а другие — нет. И это напрямую влияет на то, куда идут деньги и, в конечном счёте, — на то, какие знания мы производим. Сейчас доля знаний, созданных российскими учёными, в общем мировом объёме очень мала.
— Как вы оцениваете потенциал Дальнего Востока и его ресурсной базы для создания собственных продуктов в сфере репродуктивного здоровья и фармакологии? Чего нам не хватает?
— Потенциал у нас огромный. Море — это неисчерпаемый источник самых разных организмов и веществ. Только в нашей коллекции больше семи тысяч штаммов морских микроорганизмов, и все они могут продуцировать самые разнообразные соединения, в том числе и те, о которых мы говорим.
Чего не хватает? Денег. Это главное.
Чем больше финансирование, тем быстрее идут исследования и меньше ограничений. У нас сейчас парадоксальная ситуация: российская наука обходится дороже, чем американская или европейская. Потому что всё — реактивы, приборы, расходники — мы закупаем за границей. Всё американское или европейское.
Российское здесь — разве что столы. Ну и краска на стенах, наверное. Всё остальное импортное, и обходится оно нам в два-три раза дороже, чем учёным в США. При этом финансирование у нас в два-три раза меньше.
Требовать от нас открытий уровня Science (Science | AAAS — это официальное издание одной из крупнейших в мире научных организаций, Американской ассоциации содействия развитию науки — ред.) или Нобелевских премий при таком раскладе просто глупо. Мы делаем то, на что хватает денег.
Если у человека средства только на хлеб, он икру не покупает. Вот и мы так же работаем. У нас есть хлеб, и мы делаем то, что можно сделать из хлеба. Дадут денег на икру — будем делать бутерброды. Тогда и результат будет интереснее. В науке всё как в быту: нет денег — ты просто не покупаешь и не делаешь. А кто-то побогаче покупает, делает и получает результат.
Лет десять назад мы ещё могли позволить себе одноразовую пластиковую посуду. За границей её использовали и выбрасывали. А у нас мыли, кипятили, тратили время и трудовые ресурсы. Сейчас мы возвращаемся к тому же. Пластик, даже китайский, стал дорогим. А есть вещи, которые нельзя ни мыть, ни кипятить. И тогда соответствующее направление исследований просто останавливается.
Михаил Кусайкин. Фото: Яна Гайдук, ИА PrimaMedia
— Звучит печально.
— Ну да. А что поделать?
Пять лет назад грант был семь миллионов — и сейчас те же семь. А цены выросли.
Нужно понимать: то, что можно было сделать голыми руками, уже сделано в прошлом веке. Всё, что не требовало сложной инфраструктуры, придумано и опубликовано.
Во всём мире соревнование идёт на другом уровне.
Вот есть современная медицина — с антибиотиками, диагностикой, хирургией. А есть йод, бинт и зелёнка. Кого-то и ими вылечить можно, но не всех. В науке то же самое. Мы делаем всё, что от нас зависит, всё, что возможно в текущих условиях. Но уровень наших исследований — это уровень нашего финансирования. И никакими талантами, никакой смекалкой мы не компенсируем разрыв в скорости.
Вот пример: нам нужны антитела. За границей есть специализированные фирмы, которые занимаются только этим. Сегодня заказал — завтра получил. А мы будем сами их получать год или два. И пока мы их получаем, где-то в мире другая группа, у которой эти антитела уже были, сделает то, что мы только задумали и опубликует. А нам останется либо начинать заново, либо признать, что мы проиграли гонку.
И людей у нас мало. В Китае, например, в науке работает в разы больше специалистов. Они закрывают все направления. А мы вынуждены концентрироваться на каких-то узких областях. А в каких-то — вообще не понимаем, что происходит, потому что там просто нет специалиста, который смог бы разобраться.
На Дальнем Востоке ситуация особенно острая. В западной части страны лаборатория на 30–50 человек — это норма. У нас лаборатория на 10–15 человек уже считается крупной. Пока мы не решим вопрос с демографией в науке, ничего не изменится. А он не решится без денег, без жилья, без нормальных условий. Всё взаимосвязано. Ничего хорошего не будет.
Хотя… нет, мы же оптимисты. Если бы мы не были оптимистами, мы бы здесь не работали. Правильно? Мы всё равно что-то придумываем, как-то выкручиываемся. Вот сейчас пойдём в лабораторию — я покажу, как мы решаем вопросы, от которых за границей, может, уже давно бы умерли. А мы — вполне себе живём.
Справка. Тихоокеанский институт биоорганической химии им. Г.Б.Елякова Дальневосточного отделения Российской академии наук (ТИБОХ ДВО РАН) —научный центр России в области биоорганической химии и биотехнологии морских организмов. Созданный в 1964 году, институт сегодня объединяет более 300 сотрудников, включая 2 академиков и 2 член-корреспондентов РАН, 28 докторов и 96 кандидатов наук. Учёные института изучают белки, ферменты, липиды и низкомолекулярные биорегуляторы из морских беспозвоночных, водорослей, микроорганизмов и уникальных наземных растений Дальнего Востока.
За годы работы здесь впервые выделено и установлено строение более 500 новых природных соединений, создана крупнейшая коллекция морских микроорганизмов (более 7 тысяч штаммов). На базе института разработаны зарегистрированные лекарственные препараты ("Гистохром" для кардиологии и офтальмологии, "Коллагеназа КК", "Максар"), серии БАДов ("Гербамарин", "Зостерин", "Фуколам" и др.), а также диагностикумы для медицины.
