PrimaMedia, 6 марта. Участник СВО Евгений П. из Приморья провел в зоне спецоперации два года. За это время он успел послужить и в артиллерии, и в пехоте, получил два ранения и три награды — медаль Суворова, "За боевые отличия" и "За храбрость". О том, как игры в солдатиков обернулись реальностью, почему он не боялся и зачем снова хотел вернуться после ранения — в его рассказе для ИА PrimaMedia.
Как все начиналось
Я всегда хотел поехать воевать. Может быть, подсознательно. В детстве, как и все мальчишки, играл в солдатиков с друзьями, рисовал картинки. Примитивно, конечно: земля, небо, солнышко, дом, а рядом самолёты, танки. Это как заложенная программа: мальчики должны быть воинами, защищать Родину, а девочки — растить детей и хранить домашний очаг.
У многих это со временем проходит. Школа, институт, брак, дети, стабильная работа — всё стандартно. Но у меня не прошло. Со временем я узнал, что в моём роду были казаки — те самые воины, защитники. Сильно погрузившись в эту тему, я даже вступил в уссурийское казачье общество. Казак должен воевать, казаки — воины по своей сути. На СВО у меня даже позывной был "Казак", но об этом позже.
В 2014 году, когда начались боевые действия на Донбассе, я сразу захотел поехать. Александр Мамошин (экс-депутат Заксобрания Приморья, полковник Уссурийского казачьего войска — прим. ред.) тогда собирал батальон "Казачья Степь", но в моём военном билете была отметка "не служил". Разговор короткий: берём казаков с опытом, хотя бы служивших. Ни под одну категорию я не попадал.
Мне было тоскливо, я рвался на Донбасс. В 2015 году привезли моего земляка из "Призрака". Был на похоронах, могилу отсыпал. В 2016 году заключил контракт с Министерством обороны.
Но одно дело — играть в детстве в солдатиков, другое — попасть в зону специальной военной операции. Пусть даже ты действующий военнослужащий...
В путь
Февраль 2022 года. Моих сослуживцев из бригады стали потихоньку отправлять. Я к тому моменту был тыловиком — помощником начальника вещевого склада, хоть и числился в самоходном миномётном дивизионе (СМИДН). В штабе решали, кого отправить, кого оставить при части. Желающие писали рапорты, кому-то одобряли, кому-то нет. Я не писал рапортов, решил довериться судьбе.
В середине лета дали неделю отпуска, я начал собираться, чувствовал — скоро...
Вечером 9 сентября около 22:00 — звонок: "Завтра в 07:00 с вещами перед штабом". Собрал сумки, позвонил родным, всё рассказал. Уже утром на построении комбриг спросил: "Ехать готов?" Я сразу ответил — готов. Он пожал руку, пошёл дальше. Около пяти человек отказались.
После этого командир бригады, человек старой закалки, обратился к тем, кто пошёл в отказ: "Если бы такие, как вы, в 1941-м Москву защищали — не отстояли бы. Вот кого вы, товарищи офицеры, воспитали".
Погрузка в кузов грузовика. Дорога в аэропорт. Летели гражданским бортом. На месте сразу предупредили: телефоны оставить можно, но сим-карты — вынуть, российские отслеживались через вышки. Я успел, пока в КАМАЗе ехал, скачать себе офлайн-игру, и связь обрубилась. Заезжали ночью. Кто-то из глубины кузова крикнул: "Мариуполь..." Лениво взглянул — город как город, светится, как все города. Пахло осенью, воздух был морской. Выгружались из машины в полной темноте.
По распределению попал в отряд "Шторм", стал артиллеристом. Через две недели подготовки на полигоне нас отправили на линию соприкосновения. Наконец я чувствовал себя на своем месте.
От артиллерии до пехоты
Первые полгода я работал на артиллерийском орудии. Жили мы в оставленном частном доме: утром выезжали на позицию, где стояла установка, а вечером возвращались обратно. Работа простая — нам дают наводку, мы стреляем. Главное — не увлечься, чтобы враг не узнал наше расположение. Из-за сильного азарта наших сослуживцев, которые хотели подбить близко подошедший HIMARS, мы в самый первый раз попали под обстрел
Меня часто спрашивали, было ли мне там страшно. Нет, страха не было. Просто представляешь себя боевой машиной, киборгом: у него нет чувств, нет страха. Просто работаешь на автомате.
У всех страх по-разному проявляется, как и в животном мире: кто-то бежит, кто-то замирает, притворяется мёртвым, а кто-то сразу бьёт — у него страх переходит в агрессию. Вот и у меня так было. Ты просто знаешь, что надо делать, и делаешь: надо вытащить раненого товарища — берёшь и тащишь; ранили тебя — вкалываешь обезболивающее и ждёшь подмогу.
Но все по-разному реагируют. Помню случай: когда пошло контрнаступление, один из наших спрятался в подвал, сказал: "Я не пойду никуда". Его потом украинцы в плен взяли. Но это я уже в пехоте был, на первой линии, куда меня перебросило командование после спора с командиром.
Контрнаступление и первое ранение
Там, конечно, всё совсем по-другому было. Мы работали по ночам, сменяли ребят, которые днём следили за той стороной, чтобы через поле украинцы к нам не подошли. Мы ночью — с тепловизорами. Около трёх месяцев ничего не происходило, а потом началось контрнаступление.
Как потом оказалось, наше направление было основным: именно там украинцы хотели прорвать оборону. Сюда они бросили все силы. Деревню, в которой мы находились, украинцы отбили в первый день. Мы потом пытались вернуть её обратно, но попали под обстрел — меня контузило взрывной волной и порвало барабанную перепонку. Кому-то не повезло сильнее: кто-то был ранен, кто-то убит.
Меня же даже не сразу отправили на лечение — контузия на СВО и не ранение будто. Позже, когда я уже лежал в Оренбурге в госпитале, мне ротный прислал видео, как танк "Алёша" буквально несколько дней спустя после моего ранения подбивает вражескую технику на нашем направлении. Я скинул его в Telegram-канал (18+) военкорам, и оно сразу же завирусилось.
Обратно на СВО
Дома я пробыл несколько месяцев. Сначала лечение, потом мой первый отпуск. Дата отлёта обратно на спецоперацию выпала на мой день рождения. Это была пятница, 13 октября. В этот день мне исполнилось 40 лет.
Вернулся я к себе в артиллерийскую бригаду. Начал работать на самоходной установке. Всё по-прежнему: ждёшь наводку, заряжаешь и стреляешь. Только теперь ездили на место и обратно к месту, где жили, прямо на ней. Три месяца я провёл там, а потом — второй отпуск, после которого я вернулся, и меня забрали работать поваром на пункт постоянного управления, где живут и работают офицеры.
Сам пункт управления находится под землей. Мы там быт обустроили: со временем даже баня появилась и тренажёрный зал. Закончил работу часов в 10 вечера — хочешь, иди тренируйся. Вроде бы хорошо: сидишь в безопасности под землёй, готовишь, но физически это довольно тяжёлый труд — весь день на ногах. А я физический труд не люблю, да и скучно становится через какое-то время. Хочется туда — где бой, адреналин и настоящая жизнь без масок.
Спортзал под землей. Фото: из личного архива Евгения П.
Второе ранение и дорога домой
Спустя полгода меня отправили обратно в артиллерию — людей не хватало. Там я работал ещё несколько месяцев, пока не получил второе, уже более серьёзное ранение. Как сейчас помню, как это было.
Мы работали целый день, с утра. Много стреляли, охотились за "Хаймарс", пока сам "Хаймарс" охотился за нами. Вечер. Мы отработали, ребята маскировали орудие, я шёл по тропинке — все расслабились, уже собирались уезжать. И тут — прилёт. "Хаймарс" нас всё-таки обнаружил.
Первое, что помню: дырочка в бушлате. Потом пошла кровь носом и горлом — пробило легкое. Упал, позже очнулся — видел как ко мне бежал сослуживец тоже раненный. Вколол обезболивающее, какое-то время еще шел сам — а потом сослуживцы уже меня несли.
Потом все как в тумане — первая операция, долгое восстановление в больнице, дорога домой. Еще одна операция — снова долгое восстановление. Скоро мне предстоит лечь на операционный стол в третий раз, поэтому совсем не ясно — вернусь ли я на СВО. Врачи пока не дают добро.
Если бы меня спросили, зная все, что я сейчас знаю, пошел бы я на спецоперацию снова — я бы ответил, что пошел. Только находясь в шаге от смерти, чувствуешь, что по-настоящему живешь.
