Владивосток стоит у моря, на сопках, под ветром — но застраивается так, будто этого нет. Лес вырубают, ручьи превращают в дороги, берега закатывают в бетон, а высотки ставят там, где ветер начинает работать как насос. Город сам плодит проблемы, с которыми потом воюет ливневками и кондиционерами. Порой даже встает вопрос — может иногда достаточно не воевать с природой, а позволить ей работать?
Почему «менталитет русской печки» мешает Владивостоку строить по климату, чем хрущёвки могут быть комфортнее небоскрёбов, зачем городу дождевые газоны и как устричные рифы способны стать защитой от волн — об этом журналист ИА PrimaMedia Елизавета Новикова пообщалась с профессором департамента архитектуры и дизайна ДВФУ, советником РААСН, членом Союза архитекторов России Павлом Казанцевым.
И нужно отметить — весьма продуктивно! Практически каждый блок в этом интервью отражает особенную часть нашего города, и каждую тему можно разивать до бесконечности, а потому предлагаем читателям продолжить этот разговор вместе с нами и выбрать, какую из тем интервью стоит разобрать подробнее.
Павел Казанцев и журналист ИА PrimaMedia Елизавета Новикова. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
"Менталитет русской печки" — почему Владивосток строят не по климату
— Павел Анатольевич, в одной из своих статей вы упоминаете, что традиционная архитектура коренных народов Приморья была «стерта» монгольским нашествием, а в XIX веке русские первопроходцы перенесли сюда принципы застройки европейской части России, не задумываясь о местном климате. Здесь сразу появляется вопрос — какой могла быть традиционная архитектура Приморья до начала его современной «европейской» истории?
— Традиционная архитектура — это, прежде всего, архитектура, которая учитывает местный климат. Здесь на первый план выходят ресурсы и их рациональное использование. Если я хочу здесь жить долго, то должен сохранить место, приумножить его положительные характеристики, а отрицательные нивелировать. И если человек живёт здесь десятки тысячи лет, он наблюдает за природой, за всеми этими циклами и постепенно под них подстраивается.
Например, мы все знаем, что у нас муссонный климат. Северные ветры — это Сибирь: холод, но ясная солнечная погода. Южные ветры — это сырость и туман. И вот у меня есть сопка. Я понимаю, что зимой мне лучше жить на южном склоне, где есть солнце и нет ветра. А летом мне лучше уйти туда, где меньше сырого тумана. Туман осядет на южном склоне, а на северном будет меньше влажности и не так жарко.
Что я тогда делаю? Я строю две деревни — летнюю и зимнюю. У коренных народов так и было (по свидетельству российского этнографа Л.И.Шренка).
Переселенцы, которые пришли сюда из европейской части России, ведь не сталкивались с таким климатическим контрастом на Русской равнине. Поэтому им не могло сразу прийти в голову, что здесь надо строить две деревни. Сейчас вам тоже не придёт в голову строить два Владивостока: один здесь, другой там.
Но есть другие методы — о них как раз и надо думать.
— То есть сначала люди просто строили здесь так, как привыкли в европейской части России. Но со временем ведь они должны были начать адаптироваться к местному климату?
— Да. Если человек быстро переезжает в новое место, у него ещё нет этой глубинной памяти о том, как здесь нужно строить: окна на юг, с северной стороны — глухие стены. Но постепенно люди учились. Владимир Лицкевич, исследовавший жильё переселенцев в Приморье, писал, что уже на втором-третьем десятке лет жизни в регионе они начали пристраивать с южной стороны веранды, чтобы использовать солнечное тепло.
Справка. Владимир Константинович Лицкевич — специалист в области архитектуры, строительной физики и проектирования жилой среды с учётом климатических условий. Автор книги «Жилище и климат» и соавтор учебника «Архитектурная физика».
— Я не понимаю. Тогда почему эта проблема не была исправлена? Почему мы до сих пор не строим с учётом местного климата?
— Потому что рядовой потребитель по-прежнему в плену европейских стандартов — в дизайнерских журналах тиражируется образ дома, характерный для европейской части России, а климат при этом остаётся за скобками. И это совершенно не перебиваемо.
Дом с окнами на юг в поселке Новый Надеждинского р-на, лауреат архитектурных конкурсов: международного «The Energy globe award» и всероссийского «Золотая капитель», за разработку солнечной архитектуры. Фото: предоставлено П. Казанцевым
В посёлке Новый, в Надеждинском районе заказчик построил солнечный дом. Без коллекторов и фотопанелей зимой он платит за отопление в три раза меньше соседей, а летом в доме прохладно даже без кондиционера. Он хотел сделать бизнес на тиражировании такой архитектуры, и люди интересовались. И что вы думаете, построил кто-нибудь подобный дом по соседству? Нет.
Все вроде бы хотят экономить, но при этом готовы в три раза больше платить за отопление.
Это менталитет, он очень трудно меняется. А в основе солнечной архитектуры очень простой принцип, как у рыбака: спиной к ветру, лицом к солнцу. Но тот же рыбак с Амурского залива свой дом строит наоборот — лицом к ветру, спиной к солнцу. Почему? Чем вы это объясните?
— Только незнанием или непониманием.
— Да. Японцы, к слову, проводили исследование рынка солнечной архитектуры в Приморском крае и соседних регионах. Они думали, можно ли сюда зайти с солнечными домами.
И пришли к выводу, что наш "менталитет русской печки" — непрошибаемый.
Да, человек видит — солнце греет, но всё равно спасается печкой. Ему не приходит в голову мысль, что Приморский край — один из самых благоприятных регионов по солнечному поступлению энергии вообще. У нас очень сильный контраст: ветры сибирские, а солнце итальянское. Такого сочетания, наверное, больше нигде нет.
Вырубить лес — значит потерять влагу: как Владивосток расплачивается за старые решения
— Вы связываете сохранение лесов на сопках не только с экологией, но и с климатическим комфортом города — защитой от ветра, удержанием влаги, формированием микроклимата. Насколько серьёзной ошибкой была вырубка этих лесов?
— Леса во Владивостоке вырубали прежде всего с учетом требований обороны города-крепости — нужны были открытые зоны обстрела, лес шел на городскую застройку. Это была необходимость своего времени. Но в результате мы потеряли важнейший природный ресурс, который работал здесь тысячелетиями.
Китайцы, которые жили в муссонном климате тысячи лет, зафиксировали свои знания в канонах фэншуй. Я не претендую на то, что знаю его во всех деталях, но какие-то его элементы — это, по сути, правила того, как выбирать место для города, как строить и как учитывать при этом климат. И лес на сопках здесь играет очень важную роль: с одной стороны, он защищает от холодного зимнего ветра, с другой — от сырого штормового летнего ветра, а ещё удерживает влагу.
Для китайцев это было особенно важно, потому что основная культура — рис, а ему нужна вода для полива. Нет воды — нет урожая, а значит, начинаются проблемы с хозяйством. А если лес на горе остаётся, он впитывает и сохраняет до 85% влаги. Поэтому во время тайфуна лес принимает на себя большую часть воды, нет ее залпового сброса по склону вниз. А потом постепенно отдаёт эту воду.
Как пример — микрорайон Патрокл. Там на сопках был лес, и за счёт него существовала целая система родников. Насколько я помню, их было порядка 14.И этот механизм работал — приходил туман, шёл дождь с моря, лес накапливал влагу, а потом постепенно её фильтровал и отдавал ручьям. За счёт этих родников и жило озеро Торфянка. Сейчас всё это нарушено. Русла ручьёв в некоторых местах превратили в дороги, поэтому вода уже не уходит постепенно. Во время дождя весь поток сразу несёт грязь в озеро. А потом дождя нет — и оно может постепенно мелеть.
Если не ошибаюсь, из 14 удалось сохранить только один родник. А для этого потребовались довольно серьёзные усилия. Этим занимался, в первую очередь, конечно, Виталий Гречанюк, председатель ТОС "Патрокл — Сочинская". Они добились официальной защиты родника. Как ему это удалось — не знаю, он не отвечает, а только улыбается. Но люди пытаются что-то делать.
Студенческий проект микрорайона Патрокл, сохранявший его водную систему. Фото: Мария Типтюкова, Ольга Сысоева, Руслан Полынский, ДВФУ)
Историческая справка. Владивосток с самого основания развивался как военный пост, а затем как крепость. Строительство оборонительных сооружений особенно активно развернулось с конца XIX века и включало прокладку дорог, создание фортов и батарей, казарм и другой инфраструктуры. В архивных материалах Владивостокской крепости отдельно сохранились планы, связанные с вырубкой леса. Исторические описания строительства крепости также фиксируют расчистку леса перед проведением фортификационных работ.
— А во Владивостоке сейчас ещё есть такие участки леса на сопках, которые, несмотря на давление застройки, особенно важно сохранить?
—Сейчас любой лес во Владивостоке — это уже хорошо. Даже если он находится не на вершине сопки, он всё равно выполняет свою работу: когда идёт дождь, лес впитывает влагу и потом постепенно отдаёт её.
"Каменные джунгли" можно оживить: архитекторы Владивостока рассказали, как использовать лес Снеговой Пади Эксперты предлагают сохранить природную территорию и превратить ее в одно из главных мест отдыха жителей.
— Можно и нужно ли Владивостоку работать с лесами так, чтобы они становились общественными пространствами?
— Здесь есть любопытный момент. Когда я разговариваю с архитекторами, которые проектируют современный Владивосток, главный аргумент такой: "Город не очень богатый. Если я оставляю лесной массив, его надо облагородить — например, превратить в парк. Но парки надо содержать, а на все городские леса денег не хватит". Поэтому действует принцип максимального уплотнения сложившейся застройки и заполнения застройкой пока еще зеленых новых территорий.
Подход достаточно простой: я строю новые здания, потом озеленяю территорию — вроде бы компенсирую то, что вырубил, что потерял, и город остается зеленым, комфортным. Но площадь таких восстановленных зеленых насаждений в разы меньше утраченных, особенно в районах высотной застройки. Одни зеленые кровли комфорт не вернут. У 30-ти этажного здания огромные фасады, и эти фасады — часть нового ландшафта, но при этом их поверхности озеленить практически невозможно, дорого.
Когда проектируют высотки, в основном московские компании тратят большие деньги на моделирование ветров. И у компьютерщиков возникает вопрос: где граница, с которой вообще начинать это моделирование? Потому что Владивосток — не просто здания. Это единая архитектурно-ландшафтная система: здания, подпорные стенки, склоны, откосы. Ветру ведь всё равно, что перед ним — фасад или подпорная стенка. То же самое с дождём. В обычном городе основной объём воды попадает на крышу: можно сделать зелёную кровлю, которая будет её задерживать. Но у нас дождь идёт вместе с сильным ветром, поэтому воды на фасад выпадает в разы больше. И получается, что при высотной застройке нужно учитывать не только сток с крыш, но и воду, которая приходит на фасады и потом оказывается во дворе. Поэтому и получается, если я хочу вернуть комфорт, я должен учитывать и менять характеристики всех поверхностей зданий и их дворов, и активно озеленять те же фасады высоток.
— Но при этом дома на сопках продолжают строить активно.
— Весьма активно.
Микрорайон Снеговая Падь. Фото: Яна Гайдук, ИА PrimaMedia
— А при проектировании учитывают все эти моменты?
— Сложно сказать. Сейчас, например, во Владивостоке работает известный ландшафтник из Москвы, большой специалист по дождевым садам. Он делает в Парке Минного городка дождевой сад, чтобы парк не затапливало. Мы с ним разговаривали, и я рассказал ему эту историю про кровлю и фасад, про то, как они по-разному работают с дождевой водой. Для него это было открытием. Получается, об этом мало кто думает.
— У нас вообще довольно много неместных застройщиков — доля иногородних застройщиков в Приморье превысила 31%. Но и местные, мне кажется, далеко не всегда уделяют этим вопросам достаточно внимания.
— Понимаете, тут какой момент — со всеми надо разговаривать — и люди, в большинстве своём, слушают.
Вот, например, приезжают московские проектировщики, тратят деньги на моделирование ветров. Видят, что на детскую площадку приходится сильный поток воздуха, — меняют её расположение, корректируют озеленение.
А местные часто об этом вообще не думают.
Доля иногородних застройщиков в Приморье превысила 31%: кто на самом деле застраивает край Край вошел в топ-15 самых открытых регионов для застройщиков со всей России
Хрущёвки с деревьями комфортнее высоток: в чём секрет старой застройки Владивостока
— Почему старая малоэтажная застройка Владивостока — например, исторический центр и Светланская — часто воспринимается человеком как более комфортная, чем современные высотные микрорайоны? Что именно современная архитектура потеряла: масштаб улицы, солнце, защиту от ветра, зелень, первые этажи?
— Наши сопки формировались не за один год: ветер, солнце, влага — всё это постепенно создавало их рисунок. Возраст современного нам естественного рельефа и береговой черты — примерно 10-12 тыс. лет. Сами сопки у нас невысокие — максимум 150–200 метров. А лес, который их покрывал, был до 35 метров высотой. Сегодня вторичный лиственный лес — примерно 15–20 метров. И в том, и в другом случае лесной покров сопок подстроился под их очертания и наш климат. Можно сказать, что кроны деревьев показывали верхнюю границу комфорта. А если взять пяти— или семиэтажный дом — это примерно те же 15–20 метров. Такая застройка не нарушала масштаб сопок, и может быть полностью укрыта их лиственными лесами.
Это хорошо видно, например, на Второй речке, где стоят хрущёвки. Мы их раньше ругали, а сейчас смотрим с изумлением. Советские новоселы посадили там деревья, и сегодня их кроны примерно на уровне крыш. Получается интересная система: ветер проходит над крышами, потом над кронами деревьев и дальше уходит, не опускаясь во дворы. Зимой деревья сбрасывают листву, и солнце проникает вниз. Летом, наоборот, появляется тень.
Поэтому в такой застройке средней этажности действительно комфортно: ветер наверху, солнце зимой, тень летом.
А тридцатиэтажное здание — это уже около 90 метров. По высоте оно сопоставимо, например, с Почтовой сопкой (82 метра). И здесь возникает известный эффект, с которым столкнулись ещё при строительстве первых небоскрёбов в Чикаго — эффект нисходящей тяги. Высотное здание выходит в зону сильных ветров, а внизу, где ходят люди, давление другое. И здание начинает работать как насос, закачивая сильный ветер вниз.
Этот эффект известен архитекторам уже почти 150 лет. С ним работают специальной формой зданий, козырьками, навесами — это целая отрасль проектирования. Но у нас, когда строят высотные здания, такой задачи — сберечь пешехода — не ставят. Потому что, если делать здание более обтекаемым, срезать углы, или устроить ветрозащитную аркаду на первом этаже — приходится жертвовать квадратными метрами, а это экономически невыгодно.
— Получается, у нас есть малоэтажная застройка, в которой человеку комфортно, и высотки, где часто возникает обратная ситуация. Но снести их мы не можем. Как тогда можно вернуть территории хотя бы часть этого комфорта?
— Здесь всё упирается в то, какую часть двора можно отдать под озеленение. Потому что мне нужны парковки, людям негде ставить машины. А если мы постепенно превращаем город в пешеходный, тогда, в принципе, с этим уже можно работать. Тут многое зависит от того, насколько у нас развязаны руки.
Ландшафтная планировка и озеленение не вернут полностью то, что было утрачено, но многое поправить можно.
И вообще, высотная башня высотной башне рознь. Есть, например, известный малайзийский архитектор Кен Янг (известен как изобретатель биоклиматического подхода в проектировании высотных зданий и считается одним из ведущих в мире специалистов в области экологического и энергосберегающего дизайна — ред.), который проектирует башни, где лес по спирали поднимается до тридцатого, сорокового, даже пятидесятого этажа.
Одна из главных проблем высотки в том, что человек оказывается оторван от земли. Ты сидишь в квартире, смотришь вниз на двор, на машины — а гулять где? А в его небоскрёбах ты открываешь дверь квартиры и попадаешь в сад. Даже на пятидесятом этаже.
Таких зданий становится всё больше. Итальянцы, голландцы тоже проектируют дома, где сады поднимаются на все этажи: открываешь дверь на балкон — а там дерево растёт. И если смотреть на высотную застройку с точки зрения экологии, это не обязательно трагедия. Наоборот, она может создавать мозаичный микроклимат.
Потому что биотоп формируется в зависимости от того, как дует ветер, сколько солнца и сколько влаги. На одном участке высотная застройка может создать пять-шесть-семь разных микроклиматов — и, соответственно, несколько разных биотопов (где-то солнечно и ветрено, где-то тень и влажнее, а где-то, наоборот, тихо и сухо — ред.). Это повышает плотность биоразнообразия.
Архтекторы вообще говорят: «Высотное здание — это гора». Можно сделать разные ярусы, предусмотреть места для гнездования птиц, подобрать растения с учётом высоты и ветра: где-то нужны приземистые, где-то — устойчивые к ветру.
Разве это плохо?
Справка. Один из самых известных примеров такого подхода — Bosco Verticale («Вертикальный лес») в Милане: две жилые башни с деревьями и кустарниками на балконах, где озеленение распределено по высоте здания.
Bosco Verticale («Вертикальный лес») в Милане. Фото: Nico Trinkhaus
— Потрясающе. Но даже для обывателя это звучит довольно сложно, на профессиональном уровне все наверняка еще сложнее.
— Да, так и есть. Даже голландцы, которые сейчас вводят в эксплуатацию жилой комплекс со всей этой растительностью, говорят, что многое не предусмотрели. Им нужно пять-семь лет наблюдений, чтобы понять, как всё это будет работать, и внести необходимые изменения.
И ещё один момент — человек, который живёт в таком доме, должен любить всё это. Потому что сразу возникает вопрос: кто будет за растениями ухаживать, кто будет их подбирать и поддерживать?
Экoархитекторы обычно приводят в пример Британию. Там построили здание, где примерно 25 процентов квартир сделали с небольшими огородами при квартирах. То есть ты выходишь, например, на пятый этаж — а у тебя редиска растёт. И что интересно: когда эти квартиры выставили на продажу, именно их раскупили в первую очередь. На них был спрос, а обычные квартиры продавались хуже.
Павел Казанцев и журналист ИА PrimaMedia Елизавета Новикова. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
Почему Владивосток теряет свои реки
— Следующий момент, который хочется обсудить: Владивосток постепенно теряет свои реки и ручьи. На примере той же реки Объяснения вы говорили, что застройка склонов меняет весь естественный водосброс. Если продолжать развивать город по нынешнему сценарию, что мы получим через условные 20 лет?
— Тут есть такой момент. Должна быть некая идеальная модель города, чтобы понимать, насколько от неё отклоняются и к каким последствиям это приводит.
Идеальная модель — все сопки Владивостока зелёные, покрытые лесом.
— Но это невозможно.
— Конечно. Поэтому нужно смотреть, что реально можно сделать. У нас есть программа для ТОС, по которой жители получают гранты на благоустройство дворов. Обычно делают дорожки, газоны и так далее.
Но газон газону рознь. Можно сделать обычный газон, а можно — дождевой, который впитывает воду и постепенно её отдаёт. Например, если я застроил сопку, можно предложить ТОСу сделать дождевые газоны. Они будут задерживать воду и защищать от затоплений тех, кто живёт ниже.
Есть ещё одна вещь, которую мне самому, с моим классическим советским образованием, трудно было сразу принять:
Когда Луговую топит, что мы обычно делаем? Открываем решётки ливневки — чтобы вода как можно быстрее ушла. А в городах, которые научились работать с дождевой водой, от этого подхода уже во многом отказались. При сильных дождях никакая ливневая система не справится, если весь объём воды сбрасывать в неё сразу. Воду надо сначала задержать, а потом постепенно отдавать в ливневку. Для этого нужен дренажный слой между поверхностью и коллектором.
Тогда вода не обрушивается на ливневку сразу, а постепенно проходит через грунт, задерживается и фильтруется. В результате меньше риск затопления, ливневая система работает нормально, а в бухту в итоге уходит уже более чистая вода.
Площадь Луговая. Фото: Евгений Кулешов, ИА PrimaMedia
— Как вы думаете, в чём принципиальная ошибка города в отношении своих рек и ручьёв? Есть какая-то системная проблема?
— Главная проблема — отсутствие комплексного подхода.
Вот, например, когда топит Уссурийск, я как архитектор мало что могу с этим сделать. Причина наводнения может быть выше по течению, а если я в самом городе быстро пропущу воду, затоплю тех, кто находится ниже. То есть мои возможности ограничены территорией города. А Владивосток в этом смысле уникален. Здесь речная система целиком находится на территории города и заканчивается в Амурском заливе.
Дождевой ландшафт в долине реки Объяснения. Фото: Проект бакалавра Дарьи Яценко, ДВФУ
Та же речка Объяснения начинается в городе и заканчивается в городе — в бухте Золотой Рог. Значит, я могу работать с ней целиком — с истоками, средним течением, устьем и самой бухтой. Потому что какая будет речка Объяснения, такой будет и Золотой Рог.
А у нас обычно есть отдельные локальные решения. Целостной модели — от истока реки до бухты — нет.
Объяснения будущего: сможет ли забытая река стать новым символом Владивостока От очистки русла и борьбы с подтоплениями до парков и прогулочных маршрутов — эксперты оценили, какой потенциал скрывает река Объяснения
«Природа диктует»: почему Владивостоку нужны устричные рифы
— Продолжая тему воды, Владивосток — морской город, но при этом мы во многом отгородились от воды: порты, промзоны, бетонные набережные. Получается парадокс: море есть, а город как будто отворачивается от него. Что вы об этом думаете?
— Как вы думаете, зачем человек вообще идёт к морю?
— Потому что это красиво, море завораживает. Смотришь и как будто растворяешься в нем.
— Да. Потому что море живое. А живое море — это ещё и природная система очистки воды.
На острове Русском это хорошо видно — мыс разрушается, в бухте откладывается песок, потом шторм переносит его дальше. Реки и ручьи тоже несут песок. Песчаный пляж при этом работает как естественный биофильтр — вода проходит через слой песка и очищается.
Такая же система раньше работала и вдоль Амурского залива. Были мысы, бухты, песчаные пляжи, реки. В районе Второй речки, например, река приносила песок, формировался пляж — и рыбу, по воспоминаниям местных жителей, ловили прямо у берега.
А потом мы начинаем выпрямлять берег и делать бетонную набережную.
— И разрушаем эту систему?
— Да. Я, как градостроитель, пытаюсь зафиксировать динамический ландшафт, который в природе должен постоянно меняться. Мне сложно представить, что набережная должна изменяться под воздействием тех же штормов для сохранения чистого моря. А ведь эти природные ландшафты — ещё и одна из лучших защит от подъёма уровня моря.
— Немного не понимаю. Почему природный берег может быть лучшей защитой от подъёма уровня моря?
— Потому что мы не знаем точно, насколько и как быстро повысится уровень Мирового океана. Если я построил жёсткую набережную на определённой отметке, скажем два метра, а вода поднялась выше — до прогнозируемых пяти, что дальше? Строить пять метров сегодня? Особенно сложно там, где море заходит в долины рек. Дамбой город ещё можно защитить, а реку — гораздо сложнее. Если же берег не залит бетоном, волны и течения сами переносят песок и другие наносы. При повышении уровня моря берег может постепенно подстраиваться: песок накапливается, и берег поднимается вместе с водой. Голландцы, например, подсыпают песок и формируют дюны, а дальше морские течения и ветер сами перераспределяет его. То есть они не воюют с природным процессом, а используют естественное движение песка.
То же самое можно делать с устричными рифами. Они гасят энергию волн и могут защищать берег, и при этом подрастают с ростом уровня моря. Не обязательно всё время что-то строить — иногда нужно просто создать условия, чтобы природная система работала сама. Например, у устья Первой речки можно было бы рассматривать восстановление устричного рифа. Но для этого нужно восстановить каменистое основание на дне бухты.
— То есть решение, казалось бы, есть и оно даже проще, чем может показаться?
— Может и так. Естественный устричный риф — это очень сложный биотоп. Если там будут только устрицы, система долго не проживет. Поэтому задача гораздо сложнее, чем просто «высадить устриц». Но у нас есть специалисты ДВО РАН — экологи мирового уровня в области сохранения и восстановления морских, речных и сухопутных экосистем, которые могут превратить эти фантазии в реальности.
Можно сказать, имея такой научный потенциал, мы сделаем большую ошибку, забыв о природных технологиях в архитектуре.
"Русский остров должен быть свободен от жилой застройки"
— Вы несколько раз упоминали остров Русский. После строительства моста туда стало гораздо больше туристов и застройки, и вы писали о деградации его экосистемы. Но давайте посмотрим шире: что, на ваш взгляд, ждёт другие острова Владивостока — Попова, Рейнеке?
— Здесь ответ очень простой: у любой природной территории есть предел антропогенной нагрузки.
Особенно у сравнительно небольших островов. Острова Попова, Рейнеке — во многом изолированные локальные экосистемы. Им просто неоткуда восполнять то, что они теряют. Поэтому они очень уязвимы. Нужно понимать, сколько людей, дорог, застройки и туристов конкретный остров способен выдержать, не разрушив свою экосистему, и его рекреационный потенциал. От этого и нужно отталкиваться, вплоть до ограничений на использование отдельных территорий.
— А мы сейчас понимаем, где этот предел?
— Отдельные исследования есть, но, если смотреть градостроительные документы, общей картины пока нет. Мы не знаем, например, сколько территории можно застроить или сколько пляжей можно отдать под домики, чтобы остров при этом сохранил свою экосистему.
— Как, на ваш взгляд, должен развиваться остров, если мы одновременно хотим дать людям доступ к этой территории и сохранить её природу?
— С моей точки зрения, остров Русский должен оставаться природным парком.
ДВФУ (Дальневосточный федеральный университет), наверное, можно развивать дальше — вторая очередь, скорее всего, не создаст предельной нагрузки на остров. Но жильё, мне кажется, туда выносить не стоит. Если грамотно работать с ландшафтами, создавать точки притяжения, рекреационная ёмкость острова будет достаточно большой.
Мне кажется, отдавать под жильё территории, которые можно оставить живыми нерационально. Иметь рядом с городом такой огромный остров-лесопарк — это подарок природы и судьбы. Пусть Владивосток будет плотным городом, городом для деловой жизни. Но рядом с ним должен остаться природный парк размером практически с сам Владивосток.
С этим парком надо работать: восстанавливать характерную для острова растительность, смотреть не только на береговую линию, но и на всю территорию. Можно создавать крупные точки притяжения — например, сафари-парк. Главное — рассредоточить их по острову, чтобы не создавать залповой нагрузки.
Мини-город на 334 гектара построят на Русском острове до 2041 года — детали Девелопера, который займется комплексным освоением территории, определят уже в этом декабре
Сколько стоят годы жизни
— Подводя итоги нашего разговора и, так сказать, резюмируя то, что мы обсцдили — если пройти по центру Владивостока и смотреть на город не просто глазами горожанина, а глазами архитектора, который учитывает экологию и климат, какие решения покажутся вам удачными? А какие, наоборот, хочется изменить?
— Если идти по Светланской, обратите внимание на южную сторону, на офицерские флигели и Дом генерал-губернатора (исторический одноэтажный особняк в стиле эклектики, построенный в 1889–1891 годах по адресу ул. Светланская, 52. Здание возведено по типу дворянской усадьбы для первого военного губернатора Приморской области Павла Унтербергера — ред).
Если обойти их с внутренней стороны, хорошо видно, насколько точно там учтён климат. Там есть внутренняя галерея с балконами — летом она дает тень, туда приходит прохладный ветер с моря, а зимой низкое солнце прогревает пространство. Южный фасад больше северного, а сама южная сторона Светланской открыта, тогда как северная застроена плотнее. Всё это работает и на солнце, и на защиту от ветра.
Это не случайный набор решений — всё очень хорошо работает с климатом города.
Ещё один интересный пример — здание цирка. Его авторы — Саломея Гельфер и Георгий Напреенко в интервью упоминали только об образе ракушки, как основе архитектурного замысла. Но если смотреть на здание с точки зрения солнечной архитектуры, там очень точно рассчитана геометрия фасадов в соответствии с движением солнца. Для меня это один из лучших примеров солнечной архитектуры во Владивостоке. Просто тогда не было современных технологий, которые позволили бы довести эту идею до логического завершения. Например, там была фактически заложена технология солнечного «двойного» витража, опередившая его массовое внедрение в европейской архитектуре на 30 лет. При реконструкции его стоило восстановить.
Другие здания в центре города сложно считать однозначно удачными, а иногда удачные решения были приняты скорее всего случайно.
Красивое по архитектуре высотное здание напротив Мариинского театра: но его квартиры в основном ориентированы на север, а лестничная клетка и лифты — на юг. С точки зрения вида это прекрасно — из квартир открывается панорама Золотого Рога. Но зимой солнце почти не работает на эти помещения, и за зимние виды приходится дополнительно платить. Правда, при более тёплом климате летом может быть обратный эффект — меньше расходы на охлаждение.
Или здание правительства Приморского края на Светланской, 22 — там ситуация еще более неоднозначная. Его развернули прямо поперёк основного направления ветра, поэтому фасад работает как «ловушка» для северного муссона. Но есть интересный момент: если бы не стилобатная часть, было бы ещё хуже. Основной поток нисходящего вдоль фасада ветра в значительной степени приходится на стилобат, а не непосредственно на пешеходов у главного входа. На северном фасаде, где не бывает жаркого солнца, разместили солнцезащиту аналогично южному фасаду высотки. Естественно, фасадные решетки в тени от солнца не укроют, но они дополнительно гасят скорость северного ветра.
— Если говорить максимально прямо: какая, на ваш взгляд, самая грубая градостроительная ошибка Владивостока за последние 10–15 лет, которую нам ни в коем случае нельзя повторять?
— Мы её уже не повторим. Мы её просто сделали.
В действующем сегодня генеральном плане Владивостока нет такого понятия «природный каркас города». Хотя если посмотреть генеральные планы Владивостока 50-60-х годов, природный каркас был прорисован: зелёные сопки, зелёные зоны вдоль рек и побережья, парки в речных устьях. А потом примерно на рубеже 70-80-х годов это всё исчезает.
— Почему?
— У меня нет ответа.
Сейчас понятие «природный каркас, водно-зеленый каркас» пытаются вернуть в мастер-план. Но возникает вопрос: как его вернуть, если значительная часть этого каркаса уже утрачена, и восстановить ее невозможно?
Возьмём, например, 71-й микрорайон. Это еще прошлый век. Девятиэтажки (крейсера) построили на вершине сопки. Если бы природный каркас учитывался в генеральном плане тех лет, возможно, там вообще не было бы такой застройки.
71-й микрорайон. Фото: Евгений Кулешов, ИА PrimaMedia
То есть это системная ошибка, которая возникла ещё при подготовке генерального плана в 1980-е годы и потом просто перешла в следующие документы. Сейчас природный каркас снова становится модным понятием, и его пытаются вернуть. Но во Владивостоке от него уже остались отдельные фрагменты, и как единую связанную систему покрытых лесом водоразделов, речных долин и побережья природный каркас восстановить практически невозможно.
— Получается, сейчас мы можем только сохранить то, что ещё осталось?
— Да. Я могу вернуть природе какие-то отдельные территории, могу не допустить дальнейшей застройки. Но это уже не тот природный каркас, который мог бы существовать изначально. Это уже фрагменты того, что мы успели сохранить.
— И последний вопрос, Павел Анатольевич. Представим, что через 30 лет Владивосток стал устойчивым и хорошо адаптированным к своему климату. Каким тогда будет обычный день его жителя? Что изменится по дороге от дома до работы, куда будет уходить дождевая вода, как будут работать ветер и солнце?
— Знаете, мы вообще-то все живые существа. И для того, чтобы где-то жить, нам нужен комфорт. А границы, в которых человек чувствует себя комфортно, довольно узкие. Поэтому зелёный, комфортный город — это в первую очередь город, в котором человек живёт дольше и сохраняет здоровье.
Представьте: стоят рядом два дома. В одном зелёная территория, нормальный микроклимат, а в другом — обычный двор, бетон и машины. В зелёном доме квартира, допустим, стоит на четверть дороже.
Но если такая среда действительно позволяет человеку прожить дольше и дольше оставаться здоровым, возникает простой вопрос: сколько стоят эти годы жизни?
Павел Казанцев. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
