Владивосток в книгах: разгульный, чумовой, безнадёжный… И всё равно - волшебный

PrimaMedia, 24 января. За свою пока недолгую жизнь Владивосток успел стать героем целой библиотеки. О его юности можно отыскать строки у Станюковича и Крестовского, у Чехова и Гарина-Михайловского. В мировой литературе город прописали такие авторитеты, как Редьярд Киплинг ("Стихи о трёх котиколовах" (12+), Джек Лондон ("Исчезнувший браконьер" (12+) и Джеймс Джойс ("Улисс" (18+). Владивосток мелькал в стихах Северянина, Бальмонта, Хлебникова, Ахматовой… Чаще всего это были краткие упоминания. Однако в ряде произведений образ главной восточной гавани России выведен колоритно и объёмно. Специально для ИА PrimaMedia свой топ-лист книг о Владивостоке составил Василий Авченко.

При царе: военные моряки, ленивые камбалы и деятельные бандиты

Начнём с романа Валентина Пикуля "Крейсера" (12+) (1985) о Русско-японской войне 1904-1905 гг.: "Владивосток терялся в гиблых окраинах Гнилого Угла, там же протекала и речка Объяснений, где уединялись влюблённые, чтобы, отмахиваясь от жалящих слепней, объясняться в безумной страсти. Ярко-синие воды Золотого Рога и Босфора покачивали дремлющие крейсера; под их днищами танцевали стаи креветок, сочных и вкусных, проползали на глубине жирные ленивые камбалы, а сытые крабы шевелили громадными клешнями… Владивосток — край света. Дальше ничего нету".

О городе накануне Первой мировой рассказывает исторический детектив нижегородца Николая Свечина "На краю" (16+) (2022). По сюжету на краю империи происходит серия ограблений и зверских убийств, для расследования которых из столицы приезжает матёрый сыщик Алексей Лыков. Миллионка, "манзы", происки иностранных разведок — всего этого в книге с избытком. Чувствуется, что автор проработал гору исторических документов. Наряду с вымышленными персонажами действуют реальные — как, например, полицмейстер Генрих Лединг (у Свечина — закоренелый взяточник, не лишённый, впрочем, обаяния).

Смутные годы: красные, белые, интервенты и шпионы в роли летописцев

Впечатляющий урожай документальных и художественных свидетельств оставили годы революций, интервенции и Гражданской войны. В аккурат между Февралём и Октябрём во Владивосток проездом через Японию прибыл писатель Сомерсет Моэм, работавший тогда на английскую секретную службу. В сборнике рассказов "Эшенден, или Британский агент" (18+) (1928) он так описал владивостокский вокзал: "На грудах багажа сидели целые семьи, словно бы разбившие там бивак. Люди куда-то бежали или стояли, сбившись в кучки, и о чём-то яростно спорили. Кричали женщины. Другие тихо плакали. Неподалёку свирепо ссорились двое мужчин. Всюду царил неописуемый хаос. Свет вокзальных ламп был тускло холодным, и белые лица этих людей были как белые лица мертвецов… Подали состав — большинство вагонов были уже битком набиты".

Если английский классик провёл во Владивостоке лишь день, то французский писатель, а тогда интервент Жозеф Кессель — несколько недель в начале 1919 года. В его повести "Дикие времена" (18+) (1975) описан Владивосток в хаосе безумного разгула. Казаки, нагайки, вырванные ноздри, водка, гитары, пальба из револьверов в потолок… Словом, весь классический клюквенный набор, разве что без дрессированных медведей.

Британский прозаик Уильям Джерхарди тоже посетил Владивосток в качестве интервента. В его дебютном романе "Тщета" (18+), написанном по свежим впечатлениям, уже в 1922 году, город выглядит "серым и безнадёжным, как и всё положение в России". А дальше — те же цыганские романсы, достоевские страсти и фантазии о русской душе.

Куда подробнее и живее описал Владивосток писатель и белый генерал Юрий Галич (он же Георгий Гончаренко), заброшенный сюда судьбой в 1919 году. В его повести "Роман Царевича" (12+) (1931) насыщенный солнцем и свежим морским ветром Владивосток — один из главных героев. Галич описывает рыбаков-корейцев в Семёновском ковше, китайских уличных торговцев, купальни Камнацкого на Набережной, кабаре "Би-Ба-Бо", любуется "аметистами дымчатых сопок в бронзовой оправе заката"… Осенью 1922 года, уходя в эмиграцию, он в последний раз смотрел на город с моря: "Вот — милый сквер адмирала Завойко, с всегда резвившимися в нём детьми, влюблёнными парочками и гревшимися на скамейках старичками. Вот — здание морского штаба… серые громады Чурина, Кунста и Альберса, таможня и вокзал, штаб крепости и бесконечные пакгаузы Эгершельда… Направо высятся крутые отроги Русского острова с белеющими дачами и флигелями, с казармами и батареями. Летом здесь настоящий рай!"

Несколько владивостокских рассказов находим у белоэмигранта Арсения Несмелова, жившего здесь в 1920-1924 гг. и отсюда ушедшего в Харбин. Среди них — "Убивший чуму" (16+) об эпидемии лёгочной чумы во Владивостоке в 1921 году (напасть пришла из соседнего Китая): "По утрам, выходя из своих домов, мы наталкивались на трупы, подброшенные к воротам и палисадникам… По ночам родственники умерших (имеется в виду китайское население Владивостока. — прим. ред.) выволакивают мертвецов на улицу и бросают подальше от своих домов… За трупами приезжает мокрый от сулемы грузовик".

От белых не отставали красные. Из записок "У самого синего" (12+) поэта Николая Асеева, прожившего здесь несколько послереволюционных лет: "Он (Владивосток. — прим. ред.) был… типичным большим морским портом со всей специфичностью этого рода городов, экзотикой лиц, говоров, одежд, со множеством кабачков, игорных притонов, опиекурилен, весёлых домов; с визгом, гомоном доков, кранов, лебёдок и пароходных сирен… Видно было, что город возник ещё очень недавно: рядом с главной, собственно единственной улицей — Светланской, где дома слажены чисто и солидно, — крутые в сопки вздымающиеся проулки с наспех сбитыми лачугами, с домами-клоповниками, сплошь забитыми китайской беднотой". Асеева поразили здешние тайфуны и ветра: "В ветер вкладываешься, как бурлак в лямку, и только тяжестью своего веса можно продвигаться вперёд".

Владивосток тех же тревожных лет описал приморский партизан и советский классик Александр Фадеев в неоконченном романе "Последний из удэге" (18+): "С горы открывался вид на корпуса и трубы военного порта, на залив Петра Великого, на дымную бухту, заставленную судами, на зелёный лесистый Чуркин мыс… Влево и вправо… тянулись слободки — Рабочая, Нахальная, Матросская, Корейская, Голубиная падь, Куперовская падь, Эгершельд, Гнилой Угол. У заднего подножия Орлиного гнезда начинались зелёные рощи, за рощами — длинные холерные бараки, за бараками — одинокое, тяжёлое, тёмно-красного кирпича здание тюрьмы… И, подпирая небо, как синие величавые мамонты, стояли вдали отроги Сихотэ-Алинского хребта".

Здесь же можно вспомнить таких прозаиков, как белый авиатор Михаил Щербаков и красный контрразведчик Роман Ким (а из наших современников — Андрея Калачинского с романом "Хасан" (18+)). Даже Сергей Довлатов описал Владивосток околореволюционной поры в книге "Наши" (18+) (1983). Сам Довлатов во Владивостоке никогда не был, но здесь жили его отец и дед. Из "Наших": "В портовых ресторанах хулиганили иностранные моряки. В городских садах звучала африканская музыка. По главной улице — Светланке — фланировали щёголи в ядовито-зелёных брюках. В кофейнях обсуждалось последнее самоубийство из-за неразделённой любви…" Воспринимать прозу Довлатова в качестве документа нельзя, — оперируя реальными фамилиями, он постоянно фантазирует. Вот и его описание революционных событий во Владивостоке выдумано от начала до конца.

1920-е и 1930-е: кабачок "Чокнемся, медуза", ноголомные тротуары и китайский театр

Впервые стихи уроженца Семипалатинской области Павла Васильева увидели свет именно во Владивостоке в 1926 году в газете "Красный молодняк" (16+). Три года спустя, изрядно поколесив по стране, поэт снова оказался здесь. Из очерка Васильева "Город рыбаков Хан-Шинь-Вей" (16+) (исковерканное китайское название Владивостока — прим.ред.): "Шаланды кружатся у владивостокских побережий подобно чайкам… Возвращаясь, они везут в трюмах груз камбалы, корюшки, иваси и других рыб… Недалеко от Семёновского рынка сделана искусственная гавань… Вот подошла корейская шаланда, полная мокрых, почти чёрных парусов и рыбы… Высокий полуобнажённый кореец с волосами, завязанными на затылке пучком, просыпает в ведро блестящий дождь рыбы… Быстрым движением вылавливает из сетей какую-то странную рыбу с широко расставленными глазами и начинает пинать её ногой. Рыба надувается и делается похожей на футбольный мяч (похоже, это ядовитая фугу. — прим.ред.). Вытаскивают запутанного в сетях осьминога. Прохожий матрос останавливается, глядит некоторое время и сплёвывает: "Доктор". Так зовут здесь осьминога…" Описав улов, Васильев прошёлся по недостаткам: "…Профсоюзная и культурная работа… ещё много заставляет желать… Нет приличных рыбацких клубов, в которых бы морские труженики могли найти отдых, развлечения, учёбу. Очень часто… ловцы при прибытии с производства идут в кабачки вроде "Л-ля-фуршет" или "Чокнемся, медуза"… Вслед за харчевнями может последовать… опиекурильня, хабаровская водка, настоянная на табаке, контрабанда".

В 1931 году в Приморье провёл три месяца Михаил Пришвин, уже тогда считавшийся живым классиком. В его дневниках, полностью опубликованных только в XXI веке, находим такую характеристику города: "Владивосток населялся всегда людьми временными, приезжавшими, чтобы скопить себе некоторую сумму на двойном окладе и уехать на родину… И оттого в городе нет устройства в домах и возле домов крайне редки сады. Впрочем, не только люди были временные, но и сам город, как маленький человек, жил не уверенный в завтрашнем дне… Впечатление такое, как будто все куда-то стремятся уехать, перебраться, удрать". Звучит, надо признать, вполне современно. Или вот: "Доски из тротуара повыбраны, легко ночью сломать ногу. Выбирают доски на топливо, потому что угольный кризис, а кризис, потому что рабочие-китайцы забастовали…"