Владимир Путин объявил 2026 год Годом единства народов России. Приморье — один из самых многонациональных регионов страны: здесь веками живут коренные малочисленные народы, а с конца XIX века сюда потянулись переселенцы из разных губерний Российской империи — русские, украинцы, белорусы, эстонцы, финны и многие другие. Какие миграционные потоки сформировали уникальный костяк коренных этносов? Как складывались отношения между ними и пришлым населением? И в какой форме этничность существует сегодня? Об этом корр. ИА PrimaMedia Наталия Соколовская поговорила с заведующим лабораторией антропологии Северной Пасифики, ведущим научным сотрудником Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН, доцентом Морского государственного университета имени Г. И. Невельского, учёным секретарем Приморского отделения Ассоциации антропологов и этнологов России Юрием Латушко.
— Дальний Восток — это регион удивительного этнического разнообразия. Какие миграционные потоки сформировали тот костяк коренных народов, который мы знаем сегодня?
— Здесь очень долговременный и сложный процесс, в котором смешалось множество факторов. Этничность — это часть психической и социальной реальности, но она не возникает на пустом месте. Дальний Восток — понятие огромное и протяжённое. Начнём с того, что у нас есть древнейшие наследники мезолитического населения. Скорее всего, не напрямую, но они стали предками современных палеоазиатских народов. Если говорить об этногеографии, наш Дальний Восток можно разделить в основном на Камчатско-Чукотскую культурную (этнографическую) область и Амуро-Сахалинскую. В Амуро-Сахалинской палеоазиатские корни имеют нивхи — у них язык-изолят, его нельзя отнести ни к одной другой языковой группе. Такие же северо-восточные изоляты есть — чукчи, коряки, ительмены, алюторцы, кереки. Особо положение занимают юкагиры. Они палеоазиаты, но на стыке с Колымско-Анадырской историко-этнографической областью, которая тесно связана с Чукотско-Камчатской. Все палеоазиты так или иначе осколки того самого древнейшего населения.
Но основное движение народов у нас начинается с периода неолита. Есть основания полагать, что на Амуре существовал один из центров возникновения древнего земледельческого хозяйства ещё тогда. То есть вполне вероятно, что отдалённые предки некоторых наших народов могли быть не кочевниками, а вполне оседлыми земледельцами или вести хозяйство смешанного (с охотой и рыболовством) типа.
В более позднюю эпоху — в местной археологии её называют эпохой палеометалла, это условные бронзовый и железный века — у нас появляются значительные передвижения скотоводов. Рядом с нами находится степной коридор в Маньчжурию и дальше на запад, по которому некогда шли, например, войска Чингисхана. И вот в этом движении, в этих пересечениях разных потоков, образовывались со временем определённые пространственные узлы, где позже формировались те или иные народы, которых мы сегодня причисляем к коренным малочисленным народам Дальнего Востока России.
Например, охотники горно-таёжной страны центрального Сихотэ-Алиня стали удэгейцами. Жители преимущественно основного русла Амура (от границ среднего и нижнего Амура и ниже) — современными нанайцами. А такой народ как ульчи — это тунгусо-маньчжурский народ, тесно контактировавший с жителями лимана — нивхами. По левым притокам нижнего Амура, где тайга постепенно становится всё более северной, была другая контактная зона — с северными тунгусами-оленеводами. Так, исследования материальной культуры, фольклора и генетики такой субэтнической группы как горинские нанайцы, показывают их связь с эвенками, эвенами, но также с бурятами, а по крови отдалённо даже с чукчами. Из этого видно, что и степной мир Восточной Сибири и палеоазитский и тунгусский тундровый мир участвовали в этногенезе народов бассейна Амура таёжной зоны и обратное влияние также обнаруживается. Для охотников морского побережья современных Хабаровского и Приморского краёв большое значение имел ещё иной узел — связывавший их с "рыбой-островом" Сахалином и далее с другими островными территориями Северной Пасифики. Поэтому, в частности, заметны культурные и генетические связи между частью удэгейцев, ульчей, орочей с коренными народами острова — ороками, нивхами и некогда айнами Сахалина.
К северу от Станового хребта (Внешний Хинган) с XVII века и к югу от него (в районе Малого Хингана и Сихотэ-Алиня) с середины XIX века к пестрой этно-мозаике Дальнего Востока добавилась мощная русская волна — переселенцы из Европейской части России, Урала и Сибири. Амур как "культурный котёл" также длительное время имел связи с китайским государством, с Монголией, с Кореей и Японией. Этногенетические процессы идут и по сей день, — одной из последних по времени образования этнокультурной группой в статусе коренного малочисленного народа стали приморские тазы (КМС — это такие народы, которые проживают на территориях традиционного расселения своих предков; сохраняют традиционные образы жизни, хозяйствования и промыслов, имеют численность в России менее 50 тысяч человек и осознают себя самостоятельной этнической общностью). Сам же список последний раз пополнялся алюторцами Камчатки в 2010 году.
Возвращаясь к тазам. Это интересная и во многом уникальная группа. Они сформировались как общность путём браков местных женщин (удэгеек, орочанок и др.) и пришлых отходников из Китая. Это могли быть не только китайцы-ханьцы, но и маньчжуры, и, вероятно, даже корейцы. По сути, мы бы назвали их сейчас этнопрофессиональной группой — таёжных охотников, заготовителей женьшеня и других. К слову, женьшень можно считать и главным символом их культуры. В "корешках" они разбирались намного лучше, чем, скажем, русские переселенцы, которые их практически не использовали.
Их жилища тоже были своеобразными: такие же, как в Северо-Восточном Китае, — каркасные, оштукатуренные глиной. Язык у них долгое время описывали как так называемый "контактный" — на основе северо-восточного диалекта китайского языка с сильным влиянием удэгейского, нанайского и других. Сейчас русский полностью вытеснил другие, но старшее поколение, не привлекая внимания лингвистов, спокойно использует старую лексику в разговорах между собой, есть и русифицированные формы слов, например, нож — "лобадошка" — производное от "лао ба дао" (старый/большой нож с рукоятью). Получилась такая гибридная, очень интересная группа. Долгое время им жилось несладко. Их постоянно записывали то в китайцев, то в шпионов. В 1930-е годы, когда реальной угрозой стала война с милитаристской Японией, и почти весь юг советского Дальнего Востока, по сути, был окружён землями Японской империи или её марионеточными государствами — начались принудительные перемещения граждан, в том числе с целью профилактики возможного шпионажа в среде этнофоров. Сильнее всего это коснулось корейского этноса, а тазов — по касательной — они были перемещены во вновь созданный колхоз с территории современного Чугуевского района Приморья в Ольгинский.
Так тазы всё дальше "уходили" в горы. По факту же, спас их известный наш этнограф Владимир Арсеньев, который в своих докладных записках и до Революции, и в годы советской власти отстаивал тезис, что тазы — это вполне самостоятельный и отдельный народ. Так он дал им право на существование. Уже после смерти Арсеньева, в 1934 году, их переселили в колхозы вместе с некоторыми корейцами — в Чугуевском районе и в селе Михайловка. Так они и жили. А в самом начале 2000-х годов, по инициативе краевых властей и решению Правительства России, тазов признали коренным малочисленным народом. Большую работу в обосновании этой позиции приняли учёные нашего Института — Вадим Анатольевич Тураев, Анатолий Фёдорович Старцев, а опирались они, в том числе, на полевые отчёты и публикации основателей академической этнографии Дальнего Востока — Юрия и Лидии Сем, чей столетний юбилей мы будем отмечать в этом году.
Тазы — это единственный народ, который можно назвать чисто приморским, сформированным здесь, на нашей земле. И он как этнологический феномен моложе Владивостока! При этом у него есть своя этническая история, язык, культура — то есть это народ, без всяких кавычек, по всем главным признакам.
Что касается российских переселенцев, то Приморье и Приамурье часто называли "Зелёным клином" (Закитайщиной), так как здесь была заметна доля выходцев из малороссийских губерний Империи (до трети населения). Хочу подчеркнуть, что южнорусская культурная традиция мало где совпадает с государственными границами современной России и Украины. Мы, как этнографы, рассматриваем её вполне конкретно — через логику трансграничного культурного ландшафта, где этнические маркеры (диалекты, бытовая архитектура, обрядность) важнее политических карт. Таким образом, Зелёный клин — это уникальный историко-этнографический анклав, где южнорусская традиция адаптировалась к суровым условиям нашей дальневосточной природы, а следы его мы видим сегодня, например, в фамилиях старожильческого населения нашего Приморского и соседних краёв. Помимо выходцев из малороссийских и южнорусских губерний в этнографической летописи региона заметен след выходцев из Беларуси, Прибалтики и других. Достаточно посмотреть на названия наших приморских сёл: Литовка, Киевка, Черниговка, Покровка — всё понятно. Первые крестьянские переселенцы селились по плодородным, но часто затапливаемым долинам рек Уссурийского края. Так называемые "стодесятинники" приехали сюда ещё до открытия регулярного водного сообщения пароходами из Одессы (в 1883 году). Постепенно положение менялось — норму уменьшали. С 1890-х начали строить железную дорогу — Великий Сибирский путь. "Коштные" крестьяне (переселявшиеся за свой счёт) окончательно сменились "казенными" с запуском сквозного движения по Транссибу в начале XX века. Новой нормой земельного надела стали 15 десятин земли на взрослого мужчину (с 1901 года). Как итог, среди крестьянского населения возникло своего рода социальное и имущественное расслоение на "верхи" и "низы", которое не во всём, но во многом совпадало с этими разными волнами освоения юга Дальнего Востока.
Здесь, в Приморье, мы можем изучать уникальную этнографическую реальность — культуру славянских переселенцев, которая напрямую наследует традиции XIX века в точках своего исхода. Это как машина времени. Современные старожильческие диаспоры — русская, белорусская, украинская и другие в Приморье представляют собой богатый этнографический источник. В последнее время, решением Президента, другими постановлениями подтверждена необходимость этнографического изучения и собственно государствообразующего русского народа. Предположу в этой связи, что Дальний Восток для нашей науки — один из важнейших регионов для исследования этнической истории восточнославянского населения.
Край невероятно интересен. Не будем забывать, конечно, и о соседях: корейцах, китайцах, и многих других народах. Сегодня в Приморье проживают, насколько я помню, представители более полутора сотен народов. И все они — наши приморцы, россияне. В этом, наверное, и проявляется идея единства: мы все — одно общество, несмотря на разное происхождение и этнические истоки.
— Как складывались отношения между пришлым (русским) населением и коренными этносами на начальном этапе освоения? И насколько глубоко процессы "обрусения" затронули генетический и культурный код народов Севера? Сохранились ли "островки" дохристианских верований и укладов в чистом виде?
— Как принято писать в плохих книгах, неоднозначно. Но сделаем важную поправку. Русские вышли на Дальний Восток северным коридором в XVII веке. То была так называемая "гонка за соболем" — ценным пушным ясаком, который, кстати, во многом поправил финансы страны после Смутного времени. Говорить о том, что вооруженные группы казаков на восточном фронтире были образцом толерантности — это на грани абсурда. Были жестокие стычки, хотя чаще старались договориться миром. Со временем общий быт и браки переплавляли людей в землячества. В середине и второй половине XIX века была уже совсем другая колонизация. К XIX веку малые народы юга Дальнего Востока страдали от набегов хунхузов (китайских бандитов) и давления маньчжурских чиновников. Казаки и русские посты стали для них силой, обеспечивающей стабильность. Коренные жители часто сами искали защиты у русских властей. В отличие от первопроходцев XVII века, казаки XIX века сопровождали научные экспедиции. Отношения строились на изучении и описании края, а не на эксплуатации. С 1822 года действовал "Устав об управлении инородцев" М. Сперанского. Местные народы получили официальный правовой статус, их внутреннее самоуправление уважалось, а жестокие методы сбора дани (аманаты-заложники) ушли в прошлое.
Большое значение имела и миссионерская работа. Русская Церковь часто брала на себя не только задачу обращения инородцев в веру Православную, но и налаживала быт местного населения. Кроме того, как правило, не было излишнего догматизма, так что для многих народов Востока России православие стало органической основой, и причудливо порой переплелось с местными культами. Возьмём уникальный пример — алеутов. Это охотники на морзверя и китобои, причём в открытом море. То есть у них был довольно специализированный промысел. Их арсенал поражал сложностью: копьеметалки для дальности броска, гарпуны со сменными наконечниками и смертоносный яд аконита. Охотник на юркой байдарке методично преследовал добычу, не давая ей уйти на глубину. Чтобы измотать зверя и не дать ему затонуть, использовали кожаные поплавки, привязанные к линю. На самых крупных гигантов — китов — алеуты выходили сплоченными артелями, превращая промысел в четко выверенную военную операцию. Русско-Американская компания (РАК) в начале XIX века переселила часть алеутов с Алеутских на Командорские острова для промысла калана. Так появились азиатские алеуты — беринговские и медновские. В 1970-м, когда закрыли посёлок Преображенское на острове Медном, все они оказались в одном селе — Никольском на острове Беринга. Сегодня это уникальный национальный район из одного поселения и одного народа. В своё время святитель Иннокентий (Вениаминов) с 1824 года провел 10 лет на острове Уналашка и создал алеутский алфавит на основе кириллицы, перевел на их язык Евангелие и Катехизис, открыл школы и окончательно утвердил православие в их культуре. Как результат сегодня это уже самая что ни на есть традиционная религия алеутов. Да, и к слову, они были одним из самых грамотных народов Империи. Алеуты и креолы занимали должности приказчиков, шкиперов и бухгалтеров. Для этого РАК спонсировала качественное образование, отправляя способных юношей даже в Петербург. Было развито домашнее образование.
В XIX веке русские чиновники, как представители власти, часто становились на сторону аборигенов, ограждая их от "диких капиталистов", которые пытались спаивать людей, отбирать земли. Поэтому в это время Российскую империю воспринимали как защитника.
В советское время начались преобразования жизни аборигенов уже на более глубинном уровне, они вылились в борьбу за "новую культуру". Для коренных народов Дальнего Востока она стала радикальным разрывом с вековым укладом. Если выделять главное, то стоит назвать четыре главных направления. Во-первых, создание национальной письменности и "ликбез". Появились первые учебники и газеты на родных языках, что дало мощный толчок грамотности, но в рамках советской идеологии.
Во-вторых, переход к оседлости и "сведение в поселки" — кочевников-оленеводов и таежных охотников принудительно переселяли из родовых стойбищ, юрт и чумов в типовые дома с "красными уголками". Внедрялись бани, медпункты и новые гигиенические нормы, но при этом одновременно разрушалась вековая связь с родовыми угодьями.
В-третьих, создавалась система школ-интернатов. Пожалуй, самый неоднозначный элемент. Детей забирали из семей на весь учебный год. Там они получали качественное образование, но часто теряли родной язык и навыки выживания в тайге или тундре, становясь "чужими" в своей культуре.
И, наконец, коллективизация и "советизация" местной элиты. Традиционных лидеров и шаманов заменяли на председателей сельсоветов и комсомольских активистов. Постепенно охота и рыболовство из образа жизни превратились в госплан внутри колхозов и совхозов.
Всё это, конечно, привело к изменению традиционного уклада. Тут вечный спор — а что это вообще такое? И тут многое зависит от того, на каких этических позициях вы стоите. Если вы сторонник абсолютной аутентичности, то можно довести всё до логического тупика. Например, раз аутентика, то пусть используют неолитические орудия — и никаких современных орудий лова. Такая ригористическая позиция тоже есть. Но это же цинизм: традиционный промысел — это не продлённый в наши дни неолит. Настоящий традиционный промысел — это не про тип наконечника стрелы или сети, а про преемственность смыслов, глубокое знание местности и этику пользования ресурсами, которая сохраняется даже тогда, когда на смену кости приходит сталь...
В чём ещё была важная специфика русского государства и русской модели колонизации? Ему в общем-то было всё равно, русский ты или нет. В случае чего, всех накажут, всех обложат… налогами, например. Но эта идея равенства перед властью считывалась местными как идея справедливости. Посмотрите старый фильм "Начальник Чукотки" (6+): молодой революционер с мандатом Советской власти разбирает конфликты, выступает справедливым арбитром, пусть и выглядит порой юродивым. Такие комиссары, а до них офицеры и чиновники, прекращали межродовую резню, кровную месть. Конечно, были всякие исключения, но принцип работал.
Юг Дальнего Востока осваивался почти стремительно: Айгунский и Пекинский договоры — и уже в 1860-е начинается заселение. Почему так быстро? Не в последнюю очередь потому, что местные помогали — нивх Позвейн из селения Коль помогал Геннадию Невельскому и его команде обследовать Амурский лиман и Сахалин. Владимир Арсеньев без гольда Дерсу Узала не совершил бы многих своих открытий, да и в целом, успех продвижения России на юг Дальнего Востока держался на уникальном симбиозе опыта переселенцев и глубоких знаний коренных жителей. Местные проводники, охотники и рыбаки становились для первопроходцев не просто "живыми картами", без их навыков выживания, знания троп и умения "читать" тайгу стремительный рывок к океану мог обернуться чередой катастроф, а не серией блестящих географических и дипломатических побед.
Российская цивилизация многое дала аборигенам Дальнего Востока. Многие народы получили письменность, появились медицина, благоустройство, клубы, школы. Но было и обратное влияние. Многие вещи, связанные с выживанием в тайге, русские переселенцы перенимали у местных. Знаете лайфхак: чтобы ноги не промокли и не замёрзли, делают стельки из осоки. Это пришло от местных. И таких приёмов множество: знания о свойствах растений — лимонника (как природного энергетика), элеутерококка и живицы (хвойной смолы) для заживления ран спасли немало жизней первых исследователей края и так далее. Те же приёмы и формы ведения сельского хозяйства, приспособленные к муссонному климату, когда сезон дождей может погубить урожай. Всё это помогало людям адаптироваться.
Так возникал культурный синкретизм, некоторые общие правила жизни. Многие отмечают, что дальневосточники очень похожи по ментальности, независимо от происхождения. Когда у тебя огромные пространства, на Колымской трассе, например, и ни одного человека вокруг, взаимопомощь становится законом. Чужая беда — ты всё равно поможешь. Есть неписаное правило: если заходишь в зимовье, оставь продукты, заготовь дрова. Так принято. Это называется этика, определённая система ценностей. Она общая и у переселенцев, и у коренных.
— Судьбы малых народов в XX веке часто трагичны. Какие примеры этносов, переживших критический спад численности и сумевших восстановиться, вы могли бы привести как антропологическое чудо? И в чем антропологический секрет устойчивости одних и уязвимости других? Ведь одни народы практически исчезли, а другим удалось выжить и влиться в современный мир.
— Отличный вопрос, но ответить на него "в лоб" тоже сложно. Попробуем так. Если посмотреть на численность коренных народов, например, Амура конца XIX — XX веков по Переписям, то в целом порядок цифр сохраняется примерно в тех же границах, что и сегодня. Но внутри этой общей совокупности одни народности исчезают, другие — стабильны или растут. Это не всегда связано напрямую с физическим исчезновением конкретной группы, часто — с изменением их этнического самосознания в результате тех или иных этнических процессов. Грубо говоря, "люди в штуках" никуда не деваются, но их самоидентификация может меняться.
Люблю приводить своим студентам такую аналогию. Куда делись древние этруски? Они не исчезли в никуда, но стали частью римлян. Многие вещи, которые мы считаем "истинно римскими", на самом деле имеют этрусские корни: гладиаторские бои, символы власти, гадания и другое. Интересно, что современные генетические исследования подтверждают: жители современной итальянской Тосканы (бывшей Этрурии) до сих пор сохраняют генетическую преемственность с древними этрусками. Значит народ или его часть сменила, условно говоря, название. Так и здесь: самоназвание у какой-то территориальной группы может меняться, это как раз индикатор смены идентичности. Самоназвание большинства народов мира переводятся обычно очень просто — "люди". Для древнего или иногда говорят архаического мышления естественна оппозиция "мы — люди", а остальные — не совсем люди или даже не очень живые существа. У древних греков, кстати, было понятие "эллины", то есть это они, и "этносы" (отсюда этнография) — то есть "общности", так они собирательно могли называть персов, например, а могли пчёл. Культурными с точки зрения "классических" греков могли быть только греки…
Так вот, народ — это не что-то застывшее на века, а очень подвижная структура. Добавьте к самоощущению носителя народной культуры внешнее наблюдение за ней со стороны другой, или же некоторые особенности государственных категорий учёта в разное время, вы получите путаницу из так называемых эндо— (внутренних) и экзо— (внешних) этнонимов. А ещё есть территориальные части, более или менее обособленные. И в каждую историческую эпоху эта группировка тасуется. Поэтому общая численность группы народов может оставаться той же, а границы внутри этнических групп, названия, самосознание — они могут меняться. Это я очень грубо сейчас всё пояснил, в реальности ещё сложнее.
Безусловно, какие-то малые группы действительно исчезали. Если группа слишком мала, у неё просто не хватает "запаса прочности", обычной численности, например в случае крупной эпидемии или резких климатических сдвигов. Но есть и стабильные длительное время группы. На Амуре, например, это нанайцы, чья численность превышает 10 тысяч человек. Они в основном рыболовы. За счёт чего была успешной их адаптация к условиям жизни на Амуре? За счет не только верности традициям, но и использования новых технологий. Так, в 1930–1950-е годы там произошла настоящая "моторная революция" — появился лодочный мотор, хозяйство интенсифицировалось, производительные силы выросли. Или же северные кочевники-оленеводы: они давно используют бураны, спутниковые телефоны — хай-тек в условиях тундры. Это их способ успешной адаптации. Как говорит директор Кунсткамеры академик Андрей Владимирович Головнёв, северяне в принципе приспособлены к движению, и неважно — на оленях или на снегоходах. Принцип жизни остаётся тем же, меняются детали.
В целом, я не могу сказать, что кто-то из известных в этнографическое время коренных народов Дальнего Востока полностью исчез безвозвратно, хотя подвижность этнических границ очевидна. Так, народ кереки на Северо-Востоке считался почти исчезнувшим — в 2010 году их оставалось четыре человека, но по последней переписи их было уже 23 человека. Это не демографическое движение, не естественный прирост, а движение тех самых границ. Такой народ как айны, например, тоже не вымер, а был переселен с островных территорий — Сахалина и Курил — по итогам Второй Мировой войны на Тихом океане и победы над Японией. И дело не в коварстве или умысле Советской власти, а в паспортизации айнов самими японскими властями вследствие политики "японизации" данной группы. Действовала обычная бюрократическая или, если хотите, "бумажная" логика. Иное дело, что у нас есть критические ситуации с языками малочисленных народов — это другая проблема. Народ может сохранять самоназвание, но ни одного носителя языка уже не осталось. У орочей, например, такая проблема. Это уже "мертвый" или "спящий" язык.
— Если смотреть на карту Дальнего Востока, есть ли народы или группы, которые до сих пор толком не изучены?
— Ни один народ до конца не изучен, пока он жив. Любая живая культура — это процесс. Вот русские сегодня, казалось бы, изучены вдоль и поперёк. Но сравнительно недавно на самых высоких уровнях власти и научного сообщества был поднят вопрос, и выяснилось, что русских-то мы средствами этнологии толком или лучше сказать системно не изучаем уже давно. Поэтому сейчас выделяют дополнительные средства именно на изучение русской культуры в этническом её понимании. И с коренными народами та же история — их невозможно изучить окончательно. Другое дело, что есть группы более или менее удалённые, либо не в фокусе изучения непосредственном, к которым исследователи, грубо говоря "наездились" или есть та часть этноса, куда чаще всего наведываются. Так, в Приморье чаще посещают бикинских удэгейцев. Бикинская группа — это Красный Яр, туда все едут — там учёные, там праздники, там туристы. А вот к иманской группе (река Большая Уссурка) или самаргинской (река Самарга) ездят намного реже по разным причинам. Другими словами, можно сказать, что в целом изучено всё, но есть изолированные группы, куда исследователи заглядывают реже. Просто меньше информации.
— С чем пришли коренные народы Дальнего Востока к началу XX века? Сохранили ли они к тому моменту свой традиционный уклад, или процессы ассимиляции зашли уже достаточно далеко еще в дореволюционный период?
— В целом да. Конец XIX — начало XX веков называют "золотым веком" этнографии Юга Дальнего Востока. Почему? Потому что тогда создавались эталонные описания культур коренных народов Уссурийского края. Леопольд Шренк, Лев Штернберг, Владимир Арсеньев, Иван Лопатин, Ерохим Крейнович — это классики, чьи труды до сих пор остаются фундаментом. Но у этого золотого фонда есть и обратная сторона. Он стал застывшим каноном, а канон иногда давит. Появляется соблазн сказать: "Читай страницу 25 и смотри, как там написано". А прошло уже больше столетия, жизнь и культура всех народов сильно изменились. Менялись они и в— и до XIX века, просто другими темпами. Долгое время, пока промышленная цивилизация не вторгалась на земли коренных народов, они действительно сохраняли свою культуру в относительно стабильном состоянии. Но как только начинается и расширяется лесозаготовка, горная добыча, строительство или иное промышленное освоение — запускаются и набирают обороты процессы ассимиляции и аккультурации.
Серьёзные изменения приходят с советским проектом. Это был проект культуртрегерский — из лучших побуждений несли свет знаний, совершенствовали бытовое обслуживание и налаживали медицину. И это, безусловно, благо. Но он же неизбежно разрушал традиционный уклад, о чём я уже говорил. Наверное, при музейном подходе это минус. Но коренные народы — не музейные экспонаты, как порой их воспринимают не очень сведущие обыватели.
Не нужно рассматривать жизнь этих людей в отрыве от социальных и культурных процессов большой страны. Укрупнением занимались в целях оптимизации и на этнически русских территориях. Умирала и русская деревня. Индикатором кризиса была алкоголизация — страшный бич, который прослеживается по местной прессе примерно со второй половины 1960-х годов. Сначала в виде фельетонов, высмеиваний, а потом как обсуждение тяжелой социальной болезни. Но это была проблема не только этнических районов. Просто здесь этот кризис имел порой большие масштабы и более губительные следствия. Детей забирали в интернаты, учили читать по-русски, они становились учителями, врачами. А когда возвращались в родную среду, возникал разрыв со старшим поколением. Они уже не умели делать то, что умели их предки, — охотиться, жить в тайге, в тундре. И оставались как бы детьми по понятиям традиционной культуры, не способными воспроизводить её в полном объёме. Алкоголизм здесь также имел более крайние проявления, в силу естественных биологических и медико-психологических причин.
— В каких формах традиционные верования, мифология и ритуальные практики (шаманизм) существуют сегодня?
— Сегодня чаще говорят о "неошаманизме". Это уже скорее к "обществу спектакля" относится. Да, основной заказчик зачастую турист-потребитель, которому нужно зрелище, порой довольно низкого качества. Сами "шаманы" над этим иногда посмеиваются. Но есть и более серьёзное отношение — на уровне семейном, бытовом — там эти практики работают, и вера в них жива. Да и местный шаманизм это не некое суеверие, он строится на народных знаниях, например, о свойствах растений и т.п. Сейчас среди шаманов не только мужчины, но и женщины. Ритуалы проводятся до сих пор, и многие из них — внутри семьи, это не для чужих глаз.
У коренных народов — много интересных ритуальных практик. Возьмём, например, ритуальную пищу Нижнего Амура — мось и её аналоги. Это густое желеобразное блюдо, похожее на студень или очень плотную кашу. Его основные ингредиенты — рыбья кожа. Свежую кожу рыб (обычно лососевых) очищают от чешуи и долго варят, пока она не превратится в клейкую массу. Тюлений жир. Его добавляют для сытности и консистенции. Ягоды. Чаще всего брусника, голубика или водяника (шикша). Коренья или орехи. Могут добавляться измельченные луковицы саранки или кедровые орехи. Мось никогда не было повседневным блюдом. Его готовили для важнейших событий — на Медвежий праздник. Это было главное блюдо, которым "угощали" убитого медведя (посланника богов) и ели сами участники обряда. Во время кормления духа-хозяина воды мось бросали в море или реку, чтобы задобрить хозяина водной стихии (у нивхов Тол-ыза) и попросить удачного улова. Ещё одной ритуализованной сферой были семейные торжества — свадьбы или поминки.
У тунгусо-маньчжурских народов медведя не держали и не выращивали как у нивхов, но почитание медведя также было важным. Вся природа для коренных народов была одушевлена. Как Дерсу Узала говорил Арсеньеву: "Кабан — тоже человек". Такие верования называют анимизмом — вся живая природа одушевлялась. Даже объекты рельефа — горы, реки — могли быть персонифицированы и одушевлены.
Мир наполнен духами-хозяевами. Главные хозяева — медведь, тигр. У жителей побережья — косатка. Они не конкуренты, у каждого своя роль. Если ты живёшь неправильно (не исполняешь ритуалы, не уважаешь старших, нарушаешь принятые запреты), то в образе тигра к тебе придёт злой дух — Амба, или ты можешь заболеть или лишиться охотничьей удачи, а если не нарушаешь правил, то тот же тигр или медведь тебе не причинит вреда. Их уважительно величали Мафа — Старик.
Одновременно духами и их материальными воплощениями были сэвэны — фигурки из дерева, материи или металла в образе тигра, медведя, рыбы и других. Часто их использовали в промысловых культах, лечебных обрядах. Они образовывали ближний круг духов-помощников. Всё это представлено у нас в Музее.
Количество рожек на голове скульптуры или на головном уборе шамана связаны с полом (нечетное у мужчин) и силой духа (чем больше, тем сильнее). У нивхов рожки на ритуальной скульптуре означали ещё верхний, средний или нижний миры или стороны света.
Традиционные верования и ритуалы сохраняются у народов Амура и в наши дни, но чаще в форме промысловых культов. Идя на рыбалку или охоту, начиная какое-то дело по строительству, обязательно нужно задобрить духов.
— Сегодня мы наблюдаем мощный запрос на этничность. Как сегодня коренные сообщества Дальнего Востока конструируют свою идентичность? Сохранились ли на сегодняшний день малые языки и культуры? И, если сравнить две ключевые точки — конец 19 века и начало 21 века, — что кардинально изменилось в структуре личности представителя коренного народа, а что осталось архаичным и неподвластным времени?
— Сегодня мы видим возврат к этнике как к стилю — это уже точно есть. Есть попытки, в ряде случаев не безуспешные, вернуться к родному языку, к истокам, пусть пока не массовые, но они фиксируются. Люди выстраивают социальные связи по принципу родства и происхождения, даже в городах. Но кардинальных изменений, конечно, нет. Никто сейчас не пойдёт на медведя с копьём — это было бы безумием. Уклад жизни изменился давно, ещё при Советском Союзе, а то и раньше. Мы можем констатировать сегодня изменения. Но при этом осознание себя как отдельного народа никуда не делось. Люди чётко знают, кто откуда и кто кому родственник. Помните, как раньше в деревнях? Там все всех знали. Здесь то же самое.
Сейчас идёт ренессанс. Я это чувствую и вижу по своим экспедициям с нулевых годов. Последние лет пять, особенно после ковида, это стало заметно. Принимаются программы по популяризации языков коренных народов, пишутся новые учебники, появляются подвижники — и из числа коренных народов, и приезжие специалисты. В Хабаровском крае Василий Харитонов, замечательный человек, фактически в игровой форме возродил нанайский язык, сделал его популярным.
А вообще языки, тексты и предметы материальной культуры коренных народов никуда не исчезают. Даже если язык полностью исчез, у нас, в Институте истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока, есть уникальные записи. Это как капсула времени. Аудиоколлекции, которые собирал, например, Виктор Владимирович Подмаскин и другие коллеги: около 300 произведений на языках коренных народов — записи фольклора, сказителей или рядовых людей. Эти вечно живые голоса интересны и лингвистам и этнографам и самим потомкам. Мы фактически стоим на страже исторической памяти этих народов. В этом наша миссия.
Что касается современного этнического творчества, то могу сказать, что отдельные представители коренных народов пишут музыку, есть живопись с этническими элементами, ремёсла, национальные писатели. Сейчас всё это уходит в сеть — в Интернет, формируется этноблогосфера. Культура жива, она не умерла. И она — яркая краска в палитре Приморья и всего Дальнего Востока.
Отношение к своей этнической культуре становится уважительным — если ты уважаешь свою культуру, ты будешь уважать и чужую. Это гуманистично и правильно. У коренных народов, которые зовутся малыми, большая и очень интересная культура, которую они стремятся сохранять. А мы, как учёные, будем им в этом помогать. Я очень признателен за это всем коллегам-этнографам нашего Института, других организаций, но особенно своему коллективу — молодёжной лаборатории антропологии Северной Пасифики, где сейчас готовится научная смена дальневосточной этнографии.
Смотрите полную версию на сайте >>>