Писатель Юрий Галич, он же белый генерал Георгий Гончаренко (1877-1940), — один из тех, кого закрутил, да так и не отпустил вихрь истории. В его книгах запечатлён и Владивосток времён Гражданской войны. О зигзагах судьбы полузабытого литератора специально для ИА PrimaMedia рассказывает Василий Авченко.
"Безумный русский чертопляс": годы войн и революций
Георгий Гончаренко родился в Варшаве (тогда — российской) в дворянской семье. Делал образцовую офицерскую карьеру: кадетский корпус, кавалерийское училище, служба в лейб-гвардии и Генеральном штабе… Писал: в 1907 году в Петербурге вышел его поэтический сборник "Вечерние огни" (12+). Первую мировую встретил в Риге в чине полковника. С 1915 года воевал — командовал драгунским полком, участвовал в Брусиловском прорыве, не раз был награждён.
"С окончанием войны, если судьбе будет угодно сохранить меня невредимым, я намерен… подать в отставку", — записал в те годы Гончаренко. Устав от войны, он мечтал поселиться в своей усадьбе, охотиться, писать стихи… Однако покой ему, как и многим другим, только снился. Войну сменила революция.
Царя Гончаренко не идеализировал: "…По натуре мягкий и деликатный, честный, порядочный человек… не оказался на высоте поставленной перед ним историческим ходом вещей задачи…". Но Февралём был шокирован: "Как могло произойти то невероятное… явление, что не подпольные заговорщики, сеятели политической смуты, не изуверы и бунтари революционного и социалистического толка, а цвет русской интеллигенции, культурные представители буржуазии, аристократии и даже члены царского дома стали идейными вдохновителями государственного переворота, направленного против самодержавной власти?" Политику Временного правительства, при котором Гончаренко произвели в генерал-майоры, он определил как "двуличную, лицемерную, совершенно импотентную". Не принял и Октября: "Лик большевизма, с ощеренными клыками, с всклокоченной гривой, дикий, звериный, пещерный…" Впоследствии Гончаренко охарактеризует то смутное время как "безумный русский чертопляс".
Не желая служить в Красной армии, генерал летом 1918 года подался из Петрограда на Украину, оккупированную немцами, против которых Гончаренко дрался ещё вчера. Бывший сослуживец Павел Скоропадский, ныне — гетман всея Украины, предложил генералу возглавить комиссию по разработке украинских орденов. "Все с величайшею лёгкостью устраивались на различные должности, с улыбкой изучали "мову", — описывал Гончаренко месяцы, атмосфера которых нам хорошо известна из "Белой гвардии" и "Дней Турбиных" Булгакова.
Фамилия "Скоропадский" оказалась говорящей. "…Не проявил ни мудрости, ни гибкости, ни прозорливости государственного мужа. Он не изменник, но, конечно, и не национальный герой", — скажет о нём Гончаренко. Уже в декабре 1918 года Директория Симона Петлюры взяла Киев, гетман ушёл с немцами. Уехал и Гончаренко — но не в Берлин, как Скоропадский, а в Одессу, занятую войсками Антанты. "Наши верные друзья, французы, задались целью положить конец преступному владычеству большевиков… Передо мной стоит группа эвзонов — солдат греческой гвардии… Проходят чернокожие сенегальцы… — записывал Гончаренко. — Под защитой французских штыков и английского флота организуется мощная армия, которая размечет красное войско и сокрушит… советскую власть… У Антанты есть тяжёлые пушки, танки и флот и даже, как утверждают, машины с ультрафиолетовыми лучами".
Гончаренко зачислили было в резерв чинов при штабе генерала Антона Деникина, но уже весной 1919 года интервенты оставили Одессу — не помог и ультрафиолет. На французском пароходе "Кавказ" Гончаренко убыл в Константинополь. В отличие от многих белогвардейцев, решивших обживаться в Европе, он по-прежнему намеревался драться против большевиков и решил ехать в Сибирь к Колчаку — через Владивосток.
Владивосток, 1919-1922: из цензоров в литераторы
В июле 1919 года на пароходе Доброфлота "Томск" Георгий Гончаренко прибыл во Владивосток.
"Красный поток заливал всю Сибирь. И только один лишь Владивосток… как островок среди моря, содрогаясь от ударов взбаламученных волн, держался до последнего времени, сохраняя, благодаря интервентам, самостоятельное существование", — напишет он потом.
Город штормило. Уже в ноябре 1919 года Гончаренко наблюдал антиколчаковский мятеж чехословацкого генерала Радолы Гайды: "Выщёлкивала пулемётная дробь у вокзала на Эгершельде, а рота юнкеров и гардемаринов морского корпуса цепями вела наступление… Морская улица находилась в районе боевых действий. В окно влетел и разорвался снаряд, окутав меня и стоявшего рядом сожителя, французского генерального штаба майора Франсуа, облаком дыма. Один из осколков, словно ножом, срезал металлическую ножку кровати…"
Мятеж Гайды провалился, но власть Колчака вскоре рухнула. Город заняли красные партизаны Сергея Лазо — ненадолго, до японского выступления апреля 1920 года. О японцах, что интересно, у Гончаренко осталось хорошее впечатление: "…Подтянутые и опрятные японские солдаты поражали выдержкой и дисциплиной… Совсем другое представляли американские матросы и солдаты, разнузданные, пьяные, на каждом шагу затрагивавшие женщин и оскорблявшие честь русских офицеров".
…В мае 1921 года — очередной белый переворот: власть при поддержке японцев берут братья Меркуловы. Гончаренко, до того числившегося "внештатным генералом для поручений при командующем войсками Временного правительства Приамурской земской управы", назначили цензором. Свою новую службу он описывал с юмором: "Утро начиналось с прогулки в редакцию социал-демократического „Мира". Редактором был старый революционный карась и подпольщик — А. А. Богданов…
— Завоевания революции!.. Единый социалистический фронт!.. Вся власть советам!.. Долой японскую интервенцию!.. Это что же такое?.. Потрудитесь не подрывать устои и быть объективным!
Богданов извинялся и возражал:
— В последний раз, клянусь честью… Что же делать, если Ленин нам ближе Меркуловых? А в отношении интервенции, как честный патриот родины…
— Не рассуждать!
На одном из редакционных столов появлялся графинчик водки и бутерброды с кетовой икрой. Социалистов можно было держать в струне и одновременно вести с ними дружеские беседы".
Гончаренко постепенно разочаровывается в перспективах борьбы против большевиков. Публикует в газетах очерки, фельетоны, ведя жизнь не столько офицера, сколько богемного литератора. Именно в это время родился писатель Юрий Галич. Под этим псевдонимом во владивостокской типографии Иосифа Коротя в 1921 году вышли записки Георгия Гончаренко "Красный хоровод" и сборник стихов "Орхидея".
Золотые корабли Ивана Царевича
О владивостокской жизни Гончаренко мы знаем главным образом из его автобиографических записок "Золотые корабли" (16+) (Рига, 1927) и повести "Роман Царевича" (16+) (Рига, 1931). Несмотря на жанровые различия, эти тексты имеют множество пересечений. Чего стоят излюбленные метафоры Галича вроде "аметистов дымчатых сопок в бронзовой оправе заката", которые он повторяет раз за разом…
Если в "Золотых кораблях" автор описывает собственные скитания, то "Роман Царевича" — авантюрный роман, где смешное и трагичное сплавлены воедино. По сюжету во Владивосток смутного времени попадает 28-летний полковник Иван Царевич. Город в этой книге выступает полноправным героем; он полон не только стрельбы, интервентов и переворотов, но и свежего морского ветра, солнца, любви… Кажется, повесть писал не умудрённый генерал-эмигрант, а гуляка-поручик.
Вот несколько картинок Владивостока из названных произведений Галича-Гончаренко.
О Семёновском ковше (ныне — Спортивная гавань): "Амурский залив тих, как дыхание спящего. Ветерок несёт запах соли и водорослей… На широких корейских шаландах… живут рыбаки-корейцы… Только утром, когда китайские торговцы скупают улов, здесь наблюдается шум и движение. Ожесточённо торгуются ходи и, сгибая колени под тяжестью корзин на коромысле, спешат на улицы, на базар, звонко выкрикивая:
— Ли-и-ба!.. Кла-а-ба!..
На шаландах, в огромных плетёных корзинах, бьётся отливающая перламутром и серебром рыба. Неуклюже перебирают ногами исполинские крабы. Пятятся маленькие приморские рачки-чилимсы. Растягивают своё жирное тело червеобразные трепанги… Висят гигантские осьминоги. Кучами навалена морская капуста. На шаланде, под низким шатром, спят корейчата. Старый кореец с тёмным иконописным лицом, в белой кофте и белых же, схваченных у щиколотки шароварах, чинит рваные сети. По палубе ползёт краб, похожий на причудливое изделие из слоновой кости и киновари…"
О купальнях Камнацкого между нынешними Спортивной гаванью и водной станцией ТОФ: "Освободившаяся от службы, по преимуществу, молодёжь — конторские клерки, барышни-машинистки, студенты, молодые офицеры, чиновники, журналисты… покидали раскалённые зноем улицы города и потоком устремлялись к воде. Быстро раздевшись в кабинках, купальщики и купальщицы, кто в полных костюмах, кто в трусиках, иные совсем голые, сидели группами на скамьях, принимая солнечные ванны, загорая до кофейного цвета. Другие занимались шведской гимнастикой, упражнениями на брусьях и кольцах, бегали взапуски по мосткам, кидались с размаха в воду".
О Золотом Роге: "Приткнувшись к пристани, стояла флотилия китайских шампунок, маленьких зыбких посудин, с рулевым веслом, с грязным парусом, именуемых в просторечии — юли-юли. За ними белел английский минный крейсер „Карлейл“… Виднелись грозные очертания японского броненосца „Кассуги“… с золочёною хризантемою на носу. На противоположной стороне залива манила яркая зелень Чуркина мыса с летним садом „Италия“…"
О поэтическом кабаре "Би-Ба-Бо": "Посетителями подвала были люди разнообразных, по преимуществу, свободных профессий — артисты, музыканты, поэты, сотрудники двенадцати приморских газет, подпольные политики, дезертиры с красного и белого фронтов… На эстраде, за длинным столом, убранным красною скатертью, сидит Давид Бурлюк — ражий парень, с круглым бабьим, размалёванным зелёной краской лицом… Другой фигурой, привлекавшей внимание, был старый авантюрист корнет Савин граф Тулуз де Лотрек… На журавлиных ногах вбегает Сергей Третьяков, лысый, длинный, поджарый, в пенсне на ястребином носу… Вон — Николай Асеев… Премированный поэт, служащий в „сибоблкопе“… по отделу транспорта селёдки, стоит у колонны в позе глубочайшей задумчивости, разрешая два важных вопроса — во-первых, долго ли ещё продержится висящая на ниточке единственная пуговка пиджака, и во-вторых — на чём растут солёные сельди? Этот, по крайней мере, искренен и талантлив… Это — три главных „мэтра“, три столпа приморского футуризма. А за ними идут несколько второстепенных — Арсений Несмелов, посвятивший „Гению Маяковского“ книжку стихов, харбинский поэт „изысков“ Алымов, наконец, целая стая мелких, бесповоротно свихнувшихся эротоманов-кокаинистов — Бенедикт Март, Фаин, Варвара Статьева, Далецкий, Рябинин".
Взобравшись на Орлиное Гнездо, заглавный герой "Романа Царевича" восклицает: "Здесь нужно построить обсерваторию!.. Или роскошный отель в две тысячи номеров, с горячей и холодной водой, с летним и зимним садом, со скетинг-рингом и площадками для лаун-тенниса и футбола!.. Для быстрого и удобного сообщения с городом можно провести фуникулёр или устроить специальную станцию для бипланов и монопланов!" Фуникулёр действительно провели — в 1962 году…
Рига: последняя пристань, последний приют
Летом 1922 года к власти пришёл генерал Михаил Дитерихс. "Это было последнее национальное белое правительство Приморья. В связи с ожидавшейся со дня на день японской эвакуацией, оно, конечно, не могло быть долговечным. Ибо только сила японских штыков удерживала край от захвата его красною властью", — вспоминал Гончаренко. К Владивостоку уже приближалась Народно-революционная (де-факто — Красная) армия Дальневосточной республики под командованием Иеронима Уборевича. Японцы начали эвакуацию. Вот как Гончаренко описывал эти дни: "Где-то ещё дрались, где-то ещё были преграды, препятствовавшие красному потоку хлынуть к подступам приморской столицы. Но всё печальней становились штабные сводки… Город переживал последние дни… Уже дачные местности — Седанка, Девятнадцатая верста, Океанская, вплоть до Угольной, кишели партизанами и солдатами в суконных шлемах с красной пятиконечной звездой… Тревожен лик Светланки, всегда, бывало, яркой, шумной, суетливой, наряженной гуляющими толпами… Затихли в смутном ожидании весёлая Корейская Слободка и пьяный Эгершельд…" Ещё: "Флот под командой адмирала Старка… лихорадочно грузился водою, углём, провиантом… Партизаны и разъезды Нарревармии подходили к Седанке. Торговля прекратилась, и магазины с треском запирались металлическими ставнями. Забастовала электрическая станция. Водопровод не действовал. Кругом стояли караулы — японцы, офицерские пикеты. Хмурые, озабоченные люди бродили по Светланке".
22 октября 1922 года Гончаренко в последний раз глядел на Владивосток с борта одного из иностранных пароходов: "Вот — милый сквер адмирала Завойко, с всегда резвившимися в нём детьми, влюблёнными парочками и гревшимися на скамейках старичками. Вот — здание морского штаба… серые громады Чурина, Кунста и Альберса, таможня и вокзал, штаб крепости и бесконечные пакгаузы Эгершельда. Невдалеке от берега стоят „Кассуга“ и „Ниссин“ и транспорт с эвакуирующимся штабом генерала Тачибана… Направо высятся крутые отроги Русского острова с белеющими дачами и флигелями, с казармами и батареями. Летом здесь настоящий рай!"
Якорь Гончаренко бросил в Риге. Этот город был ему не чужой, здесь он когда-то служил. А может — не хотел напрочь рвать связь с Родиной? Ведь Рига ещё вчера тоже была Россией… Здесь Гончаренко читал лекции по теории верховой езды, выступал судьёй на ипподроме, много писал и печатался. Наладил переписку с дочерью Наталией, жившей в Ленинграде, посылал ей деньги.
Летом 1940 года бывшие Лифляндская, Курляндская и Эстляндская губернии вернулись в Российскую империю, теперь именовавшуюся Советским Союзом. Сам того не ожидая, Гончаренко стал жителем СССР. Бежать никуда не собирался — напротив, думал перевезти дочь в Ригу… Однако в декабре бывшего генерала вызвали на допрос в НКВД. Сходил он туда или решил не являться — в этом мемуаристы расходятся. Был ли Гончаренко обречён — тоже вопрос. Против Советов он и повоевать толком не успел: сначала рисовал ордена для Скоропадского, потом бегал от Петлюры и добирался до Владивостока… Точно мы знаем лишь одно: 12 декабря 1940 года Георгий Гончаренко повесился у себя дома на проводе от радиоприёмника.
…Публикации о его жизни полны противоречий и домыслов. Чего стоит версия, что Юрий Галич — автор песни "Поручик Голицын" (12+), на самом деле — советского новодела 1960-х… Всё, что осталось как факт истории, литературы, жизни — это изданные в Риге в старой орфографии книги Юрия Галича. Он выпустил их полтора десятка — от публицистики до разухабистых остросюжетных романов. Писал о кавалерийском училище, лейб-гвардии, Первой мировой… И, конечно, о Владивостоке, где Гончаренко прожил более трёх лет — тревожных и в то же время счастливых. Не пора ли переиздать здесь, на месте, его "Золотые корабли" и "Роман Царевича"?
Восток Толстого — дело тонкое Лев русской литературы увлекался китайской философией и хотел написать роман об освоении Сибири
