Берег лейтенанта Бурачка

Помимо строительства, Бурачёк исследовал юг Приморья, искал месторождения угля, необходимого для пароходов. Выходы угольных пластов были обнаружены в районе устья Суйфуна (Раздольной), рядом с нынешней Тавричанкой. Вскоре началась добыча угля — правда, самым примитивным методом. "Способ разработки, мною начатый, был хищнический, за неимением средств к правильной разработке посредством прямой шахты и галерей. Такой первобытный способ даёт только половину угля, а другая совершенно остаётся и при этом способе не может быть уже добыта", — признавал Бурачёк.

Офицер по имени Бу: восток — дело тонкое

Лейтенант знал четыре языка, включая китайский. Это ему очень пригодилось: в окрестностях поста жило немало китайцев (самое большое поселение, в триста душ, находилось в устье Цимухе — нынешней Шкотовки). "При частых сношениях с китайцами я довольно освоился с китайским языком, но только с наречием пекинским, так сказать, литературным, а окрестные жители Владивостока говорили преимущественно шантунским (бытующим в провинции Шаньдун. — Ред.)", — вспоминал Бурачёк. Он наладил с китайцами торговлю — например, покупал у них скот. Причём в ходу здесь были, что интересно, мексиканские серебряные доллары.

Представитель министерства коммерции Швейцарии Рудольф Линдау, посетивший Владивосток в ноябре 1861 года, так описывал местных китайцев: "В самом посту и по соседству с ним проживает несколько сотен самых отъявленных негодяев из числа китайцев: их называют "манзы". В основном это преступники, которые бежали из исправительных или военных поселений на севере Китая… Как сказал нам начальник над постом Владивосток (Бурачёк. — Ред.), в общем и целом манзы существа безобидные, правда, доверять их честности ни в коем случае нельзя. Он охотно терпит их присутствие в окрестностях русского поселения, поскольку они всегда готовы оказать посильную услугу за незначительное вознаграждение".

Манзы, по словам Бурачка, "смотрели на эту местность (на Приморье. — Ред.) как на свою, а не нашу собственность". Некоторые китайцы спрашивали, навсегда ли русские поселились в Приморье и не собираются ли они захватить Хуньчунь. Офицеру пришлось стать настоящим дипломатом. Вот как он описывает одну из встреч с манзами:

"Хозяин спросил с обычными жестами:

— Как ваше почтенное имя?

— Бу, — отвечал я. Сказать полную фамилию по-китайски неучтиво, значит доказать незнание приличий, свое необразование, неучёность. Китаец должен узнать от слуг полное моё имя".

В роли Робинзона, или Ничем из ничего созидать

Бурачку и его подчинённым поневоле пришлось стать мастерами на все руки. "…Нигде так не оценивается всё, как в заброшенном одиночестве, в роли Робинзона, где ещё требуется ничем и из ничего созидать, охранять, пропитывать, веселить, руководить, лечить…" — писал Бурачёк. Буддийская мудрость "Ничем из ничего созидать" стала его девизом.

Молодой офицер знал не только языки, но и медицину и поэтому исполнял обязанности лекаря — лечил матросов то от сифилиса, то от цинги.

Из записок Бурачка: "…В лазарет прибыло трое шкунских (то есть со шхуны. — Ред.), в цинге. Известие это сильно озадачило меня. Чем лечить цинготных? В отряде черемши заготовлено мало… Я пока приказал топить баню три раза в неделю, заставлять больных париться, в суп наливать каждому по несколько ложек кислого квасу, мяса варить по полтора фунта для того, чтобы и завтрак цинготным был мясной".

Именно Бурачёк вылечил юного гардемарина Константина Станюковича — будущего писателя. Тот участвовал в кругосветном плавании на корвете "Калевала", но подхватил на Яве лихорадку и в 1861 году был списан во Владивостоке на берег.

"Холостое одиночество в глуши невыносимо"

Упомянутый выше Линдау вспоминал Бурачка так: "…Живое, умное лицо было подёрнуто пеленой скуки от проживания в замкнутом мирке… Внимательно выслушав наши новости, он рассыпался в благодарности за пачку подаренных ему английских и французских газет: в течение четырёх месяцев они не получали никаких известий из внешнего мира".

Действительно, порой офицера одолевала тоска: "…Безвыходность положения, отсутствие близкого, сочувствующего человека — ложились тяжелым гнётом на душу… Холостое одиночество в глуши невыносимо. Понятно, что в подобном положении так часто является потребность в пьянстве, разврате и т. п., лишь бы только заглушить тоску… Скажут, может быть, чтение, но чего — позволю себе спросить? Книги, перечитанные, может быть, сотый раз, не развлекают… Одно утешение — в воспоминаниях прошедшего".

Нечастым праздником были заходы судов из "большого мира". Но всё-таки постепенно жизнь становилась интереснее. В городе начали появляться первые гражданские жители: купец Яков Семёнов с женой и сыном, иеромонах Филарет, ставший настоятелем церкви, "посёлки" — женщины, определённые на поселение после каторги.

Неотложные вопросы: жалованье, "женский вопрос", охрана леса и соболей

1 июня 1862 года прибывший во Владивосток генерал-губернатор Восточной Сибири Михаил Корсаков поблагодарил команду Бурачка за усердную службу.

Согласно запискам лейтенанта, высокий гость сказал: "…Ребята! вы не получали до сих пор заработанных денег. Лейтенант хлопотал о выдаче их вам. Я сделаю распоряжение об отпуске, а теперь каждому даю в награду по 5 рублей".

Корсаков велел Бурачку представить свои предложения по развитию поста. Тот составил список из 21 пункта. В основном предложения Бурачка касались быта. Так, он предлагал довольствовать солдат "по морскому положению", за постройки и добычу угля доплачивать отдельно, решить вопрос с овсом для скота. Считал нужным разрешить солдатам строить дома и жениться на ссыльных женщинах, просил "выписать повивальную бабку", а для "здешних туземных жителей", то есть китайцев, — "покупать в Шантунской области девушек". Ещё одно предложение лейтенанта касалось устройства регулярного, хотя бы раз в месяц, почтового сообщения с Хабаровкой.

Дальновидного офицера волновали вопросы экологии. Так, он предлагал запретить китайцам добывать пушнину весной и летом: "Пушные звери составляют капитал государства, и уничтожать его нельзя". Писал о необходимости "дать правила об употреблении лесов для казённых работ и надобностей, а также на каких основаниях частным лицам пользоваться лесом".

Возвращение в Петербург… и во Владивосток

Уже в 1862 году Бурачёк хотел оставить пост: "…Здоровье мое стало истощаться; необходимо было рациональное лечение в родном климате, а главнее всего — отдых…" Однако сдать дела и выехать в Петербург офицер смог лишь в июне 1863 года. Уезжал он, по его же словам, "больной и физически и нравственно".

Вскоре, в июле того же года, от туберкулёза умер его товарищ Иван Черкавский. Во Владивостоке имя Черкавского позже получил полуостров, который в народе зовут "Чуркин" (хотя Чуркин — лишь один из мысов этого полуострова).

В Петербурге Бурачёк продолжил службу на береговых должностях. В 1865 году в "Морском сборнике" вышли его "Воспоминания заамурского моряка" — ценнейшие свидетельства юности Владивостока. Там же Бурачёк напечатал статью "Где должен быть русский порт на Восточном океане?" В те годы шли споры о том, где обустраивать главную тихоокеанскую гавань России: во Владивостоке, в Посьете, в Ольге? Бурачёк доказывал, что самая удобная гавань — залив Стрелок. Тогда возобладала другая точка зрения: в 1871 году базу Сибирской флотилии перевели из Николаевска-на-Амуре во Владивосток, ставший с тех пор главным военным портом на Тихом океане. Однако уже в позднесоветское время на берегах залива Стрелок выросли военно-морская база и город Фокино, он же — Тихоокеанский ("Тихас").

В отставку Бурачёк вышел в 1888 году в чине контр-адмирала, скончался в 1911 году. В 1963 году улицу Двугорбовую во Владивостоке разделили на две. Одну из них назвали именем первой женщины-космонавта Валентины Терешковой. Вторая получила имя лейтенанта Бурачка (как и сопка поблизости). А в 1988 году прах офицера перевезли во Владивосток и перезахоронили на Морском кладбище.

Смотрите полную версию на сайте >>>