PrimaMedia, 2 мая. Если бы Василию Дункаю в 44 года сказали, что он станет шаманом, он бы не поверил. Он был просто охотником, одним из лучших в совхозе. А потом начались головные боли, кошмары и ощущение, что умираешь. Удэгейцы называют это "шаманской болезнью". Единственный способ выжить — принять дар. Как бывший охотник взял в руки бубен и поклялся помогать своему народу — в материале ИА PrimaMedia.
Встреча с Василием Ивановичем Дункаем у нас состоялась в рамках поездки в село Красный Яр - настоящий центр традиционной коренной культуры Приморья. За три неполных дня здесь нам предстояло увидеть, как на одном пятачке земли сходятся прошлое и будущее целого народа, услышать последних носителей языка, который помнят единицы, и понять, ради чего люди остаются там, откуда, кажется, логичнее было бы уехать.
Красный Яр. Люди большой реки Репортаж из села, где шаман чистит улицы от бесов, женщины правят тайгой, а молодая учительница возрождает язык, на котором говорит меньше 10 человек
Говорить о Красном Яре — значит говорить о людях. Не о "населении", не о "КМНС", а о конкретных мужчинах и женщинах, которые каждый день выбирают оставаться здесь. Кто-то работает в больнице, кто-то учит родному языку в школе, а кто-то поддерживает связь с духами. Первый голос, который мы услышали, принадлежит человеку, чье присутствие здесь словно обнимает всё вокруг — незримо, но плотно, как туман над Бикином. И это голос потомственного шамана Василия Ивановича Дункая (полное интервью, с которым, к слову выйдет 4 мая на сайте информационного агентства).
Встречи с ним у нас не планировалось, хотя, конечно, очень хотелось. О том, что он сейчас на Яру, я узнала, когда уже собиралась идти в местную библиотеку — поговорить с хранительницей традиций Надеждой Ивановной Дункай. От нее раздался звонок:
— Брат приехал сегодня, можете поговорить с ним.
Василий Иванович вообще-то постоянно в движении — то Хабаровск, то Сочи — но нам повезло, что его возвращение совпало с нашим приездом. Мы встретились в библиотеке имени удэгейского писателя Николая Семеновича Дункая (1930-2004). Навстречу мне шагнул невысокий мужчина в простой одежде — ни бубнов, ни амулетов, ничего, что выдавало бы шамана. Только глаза — живые, цепкие, с откровенной хитринкой. Сразу стало понятно, что интервью легким не будет, но и скучным — точно нет.
— Василий Иванович, очень рада знакомству. Я из Владивостока, PrimaMedia.
— Ну да, где-то слышал.
Он родился не в самом Красном Яре, а напротив — в селе Олон, 28 февраля 1950 года. Небольшая двухэтажная больничка, которую давно смыло временем. В одной половине жила фельдшер, во второй принимали роды — та, родильная, почти не отапливалась. Младенца, замотанного в пуховый платок, отогревали над плитой в жилой половине. Дом родителей стоял неблизко — пока за ним сходили, пока прицепили, он уже родился и успел закоченеть.
— Я всю жизнь мёрзну, — говорит он. — В речку залезу купаться — другие не мерзнут, а я мерзну. Думаю, почему? А потому что тогда чуть не замерз.
До 44 лет он был просто охотником, одним из ведущих в совхозе. Женился, вырастил детей, служил в армии. Если бы ему тогда сказали, что станет шаманом — не поверил бы. Но всё сложилось иначе.
Шаманами не становятся по желанию. Удэгейская традиция знает феномен, который называют "шаманской болезнью": тяжёлое состояние — головные боли, кошмары, видения, жизнь на грани. Сопротивляться, по словам Дункая, бесполезно — духи уже пометили человека. Единственный способ исцелиться — принять дар и пройти посвящение.
— Это очень тяжёлое состояние, — продолжает он. — И физические страдания, и душевные. Когда у тебя всё хорошо, ты не задумываешься. А когда начинаешь сильно болеть — начинаешь переживать: почему это со мной? Очень тяжёлый период. На грани. Но Бог дал возможность выжить и стать тем, кем я есть.
Василий Иванович Дункай. Фото: Дмитрий Осипчук, ИА PrimaMedia
Однако в XX веке цепочка передачи этого дара почти прервалась. Прадед Дункая был "летающим шаманом" — высший статус в иерархии, мог голыми руками брать горящие угли. Дед, Александр Егорович Пионка, знал тонкости обрядов. Но советская эпоха с её борьбой против "опиума для народа" нанесла мощный удар по шаманским традициям всех коренных народов. Практикующих преследовали, обряды уходили в подполье. Среди бурят еще уцелели тысячи шаманов, способных сохранить преемственность, а у малочисленных народов Приморья счет шел на единицы.
— Было с десяток шаманов, — вспоминает Василий Иванович. — Кого-то запугали, кого-то посадили. Преемственность нарушилась.
Поэтому, когда духи выбрали его самого, учителей рядом не оказалось — пришлось искать за тысячи километров. В 2005 году в Красный Яр приехал бурятский шаман Валентин Хагдаев, представитель рода, в котором девятнадцать поколений шаманов шли друг за другом без разрыва. На берегу Бикина провели обряд инициации — первый открытый шаманский обряд в Приморье почти за столетие.
Василия омывали водой из трех разных источников. В священном месте поставили угощение духам, раскаляли камни с пяти разных вершин. Помогал 84-летний дед Александр Егорович — единственный, кто еще помнил детали. Два дня таинства, все село наблюдало, включая детей. Тогда Василий встал на колени и произнес клятву — "Клянусь помогать своему народу, защищать его, хранить традиции".
— Было сложно? — спрашиваю я.
— Я был готов на всё, лишь бы вырваться из болезни.
Теперь, двадцать лет спустя, он — один из немногих действующих шаманов Приморья. Принимает людей по всей стране: Владивосток, Хабаровск, Сочи. Мусульмане, буддисты, православные — веры разные, но кровь одна.
— С какими просьбами чаще всего приходят? — уточняю я.
— Здоровье, душевные проблемы, духовные. Последний раз в Сочи работал — нас пятеро ездило. Из ста человек только у одной рука болела. Спрашиваю: "Что вам, ребят, не хватает?" Там тепло, светло, везде едой пахнет, море рядом. А у всех душевные проблемы.
У удэгейского шамана всё имеет значение. Бубен — "ункту" — не просто инструмент, ударами в него он призывает духов, а низкое гудение пронизывает пространство, изгоняя злых духов. Кожа бубна хранит в себе силу духа. Колотушка, "ункту-геуни", часто украшалась изображением ящерицы — символа скорости. Шаманский костюм — белый халат с фигурами духов-помощников, шапка с рогами, пояс с колокольчиками и металлическими подвесками — всё это части единого механизма связи с иным миром. Хранили бубен в особом берестяном футляре, "ункту-таклу-ни": иначе дух мог его покинуть, а с ним ушла бы и сила.
На мой вопрос про силу бубна Василий Иванович лишь покачал головой и объяснил, что бубен — не главное, и он даже не возит его с собой. Главное — духи-помощники, которых шаман призывает. Звук бубна, по его словам, "пронизывает всё", но суть — в связи, в генетической памяти предков.
— Я больше нахожусь там, где во мне нуждаются. А здесь, в Красном Яре, моя работа — чистить село от бесов.
— От бесов? — переспрашиваю я.
— Да, они существуют. Христианство официально признает наличие дьявола. Значит, бесы есть — дьявол один не может, ему помощники нужны.
Я вспоминаю то, что читала раньше. В удэгейских верованиях есть Амба — могущественный злой дух, способный вселиться даже в тигра. И есть Куты мафа — сам тигр, священный дух тайги, покровитель и защитник. Спрашиваю Василия Ивановича, как не спутать эти два образа — постороннему они кажутся почти одним и тем же.
— Тигр — священное животное у всех народов Приамурья, — объясняет Дункай. — Посредник между людьми и богами. Мы на него никогда не охотились. Медведя добывали, уважительно относились, но он — еда. А священный — только тигр.
Вообще удэгейский пантеон — это не боги в привычном смысле, а скорее духи-хозяева. Эндури — верховный дух неба. Онку — хозяин лесов и гор, именно ему молились охотники на промысле. Сангия Мама — покровительница охоты. Пудзя — дух огня, даритель тепла и жизни. Ганихи — хозяин рек и морей. Каждый из них требует уважения и подношения. Дункай не перечисляет их специально — они растворены в его речи, в самом его отношении к тайге, к реке, к зверю.
Позже, когда разговор коснется тайги и охоты, Дункай достает из своего лексикона слово, которое всё расставляет по местам. "Сандо". По-удэгейски — грех, табу, то, чего нельзя. Нельзя брать лишнего. Нельзя убивать самку соболя — она выведет потомство. Нельзя пинать добычу. Даже дерево, срубленное для изгороди, ставили мёртвым — вниз тем концом, что рос вверх, потому что всё вокруг живое.
Когда в 2015 году создавался национальный парк "Бикин", Василий Иванович был одним из тех, кто активнее всего добивался его появления. Лес тогда вырубали по всему Приморью, и нетронутой оставалась только бикинская тайга — кедры, которым больше ста лет.
— Я очень желал, чтобы узаконили. И самое главное — в поручении президента значилась фраза: "Учитывая интересы коренных малочисленных народов". Слава богу, эта приписка была, и сейчас мы не ущемлены. Так же живем, охотимся.
На прощание Василий Иванович произносит негромко:
— Живите с миром. С миром в душе и с моралью. Мораль — это милосердие, доброта и справедливость. Главное — не забывайте истоки. В истоках главная сила.
Выхожу на крыльцо. Над Бикином висит вечерний туман. После интервью чувствую себя странно.
Василий Иванович Дункай. Фото: ИА PrimaMedia
